не подаюсь ли я в ту или другую сторону; не легко каждую минуту анализировать свои действия, когда силою..
Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
Или в пороки впал и гнусность возлюбил, Или чувствительность из сердца истребил? - Душа моя во мне, я тот же, что я был. - Дела твои с тобой, душа твоя с тобою...
Павел Иванович Чичиков был сыном бедных дворян. Сразу после рождения "жизнь взглянула на него... кисло-неприютно". Мальчик запомнил из своего детства только шарканье и кашель отца, корпение над прописями, щипки за ухо и вечный отцовский рефрен: "не лги, послушествуй старшим". Однако эти отцовские наставления Павлуша позабыл, а вот другое — "береги и копи копейку" — исполнил в точности. "Все перешибешь на свете копейкой", — говорил Иван Чичиков, и слова эти глубоко запали в душу мальчика. Путь Павла Ивановича Чичикова к успеху был долгим и необыкновенно трудным. Поэтому главный герой "Мертвых душ", несмотря ни на что, заслуживает уважения. Начав свою карьеру с должности мелкого чиновника, Чичиков сумел выделиться из массы неразвитых и ограниченных сослуживцев не вполне честным путем. Шагнув на следующую ступеньку карьеры, Павел Иванович почувствовал, что стены, окружавшие его, подаются: дальше все пошло легче. Сделавшись таможенным чиновником, Чичиков достиг просто ошеломляющих успехов. Он сделал это уже прямо противозаконным путем, прибегнув к злоупотреблению служебным положением, взяточничеству и другим способам достижения заветной цели, — богатства и респектабельности. Экономические преступления Чичикова стали предметом расследования, но Павел Иванович, применив всю свою изворотливость и гибкость, спасся от карающей длани правосудия. "Зацепил, проволок, сорвалось — не спрашивай", — так думает Чичиков о своем временном поражении. Здесь Павел Иванович выступает как человек большой силы воли: потеря денег и собственного реноме не сломала его, а лишь придала ему, если так можно выразиться, несколько иную форму. Чичиков узнает о возможности спекулировать мертвыми душами, и его деловая жилка вновь начинает играть. И вновь Чичиков поднимается на высокую ступень предпринимательского успеха, и вновь терпит поражение. Он вынужден бежать из города, чтобы, как писал Гоголь в сохранившихся отрывках из сожженного второго тома поэмы, стать "развалиной прежнего Чичикова". Можно ли сказать, что Павел Иванович Чичиков исполнил завет отца? И да, и нет. Чичиков всеми силами стремился "беречь и копить копейку", однако обстоятельства жизни раз за разом восставали против него. Гоголь не объясняет глубинных причин неуспеха Чичикова, ограничиваясь констатацией фактов. По замыслу автора, такой герой как Чичиков нуждался в нравственном исправлении, и провалы в его деловой карьере, вероятно, были своеобразным предупреждением судьбы. Павел Чичиков исполнил отцовские наставления со всей ответственностью. Однако он действовал и от противного. На протяжении всей жизни Чичиковым владело желание уйти подальше от тяжелого наследия детства и юности в мир деловой жизни, комфорта, респектабельности. Роль отца нашего героя в этом случае представляется двойственной — он и учитель жизни, и некий жизненный жупел для Чичикова-сына. В советском литературоведении было принято всячески поносить героев "Мертвых душ". Особенно доставалось, кажется, именно Чичикову. С нынешней точки зрения Павел Иванович едва ли не ангел. Да, он намеревался обокрасть опекунский совет, занимавшийся в том числе проблемами обездоленных граждан. Но стоит ли сомневаться в том, что мощная финансово-экономическая система императорской России возместила бы этот небольшой в масштабе государства ущерб? Сироты в этом случае ни в коей мере не пострадали бы. Но все это только предположения. Новаторство Гоголя, создавшего образ Павла Чичикова, не в последнюю очередь состоит в том, что писателю удалось показать, как формируется не только личность, но и подсознание героя. Ведь и на самой вершине деловых успехов, и в пучине бедствий душа Чичикова жила тем же, что и в глубоком детстве, — шарканье и кашель отца, родительские наставления, вечная сырая осень за окнами старого помещичьего дома, бесконечная лента дороги, убегающая в необозримую даль, вечный сон, Россия.
Тем временем:
... — Над морем воссияй . Слышал он этот вздор, и не раз. Впервые еще в Пассейике. Как поразительно он переменился с тех пор! Ему казалось, что верхняя его половина уходит в звездную твердь и плывет среди вечных сущностей, среди поющих юных голосов, а нижняя все глубже увязает в трясине, которая в конце концов его поглотит. Стрела, задевая об пол, всякий раз бередила рану. Он старался не наступать на больную ногу, но неровное цоканье остальных трех его копыт было таким громким, что он боялся, вдруг какая?нибудь из дверей распахнется, выйдет учитель и остановит его. В эту отчаянную минуту другие учителя казались ему пастырями ужаса, они грозили снова загнать его в класс, к ученикам. Живот сводила медленная судорога; и возле стеклянного шкафа со спортивными призами, смотревшего на него сотней серебряных глаз, на блестящем натертом полу он, не замедлив шага, оставил темную парную расползающуюся кучу. Его широкие пегие бока дрогнули от отвращения, но голова и грудь, как носовая фигура тонущего судна, были упорно устремлены вперед.
Его влекло бледное, водянистое пятно над боковой дверью. Там, в дальнем конце коридора, сквозь окна, зарешеченные снаружи для защиты от дикарей, в школу просачивался дневной свет и, увязая в плотном маслянистом сумраке, вздувался пузырем, как вода в резервуаре с нефтью. К этому голубоватому пузырю света и толкал инстинкт мотылька высокое, красивое, двуединое тело Колдуэлла. Внутренности его корчились от боли; шероховатые щупальца шарили по небу. Но он уже предвкушал первый глоток свежего воздуха. Стало светлей. Он толчком распахнул двойные застекленные двери, грязное стекло которых было забрано металлической сеткой. Когда он сбегал вниз по короткой лестнице на бетонную площадку, стрела, взвихривая боль, билась о стальные стойки перил. Кто?то из учеников мимоходом нацарапал карандашом на поблескивавшей в полумраке глянцевитой стене ругательство. Колдуэлл, решительно сжав зубы и в страхе зажмурившись, ухватился за латунную ручку двери и протиснулся наружу.
Из ноздрей у него вырвались две пушистые струи пара. Стоял январь. Ясное, синее небо сияло над головой, неотвратимое и все же таинственное. Огромная, ровно подстриженная лужайка за школой, обсаженная по углам соснами, зеленела в разгар зимы...
