Питер Дженнингс, комментатор Эй-би-си тут же выдал это в эфир в вечерних новостях, а русские тут же кое-ч..
. - Еще бы, Тургенев ведь! Мы с вами так не напишем. Читал я, помню, "Дворянское гнездо"... Смеху этого - страсть! Помните, например, то место, где Лаврецкий объясняется в любви с этой...
Вопреки воле отца, без каких бы то ни было средств он вместе со своим товарищем, Соколовым, отправляется..
Поэма Н. В. Гоголя "Мертвые души" открывается обширной экспозицией, в которой представлена картина места действия - город NN. Он по-разному выглядит в глазах Чичикова и автора. Итак, Чичикову город вполне понравился: он нашел, что "город никак не уступал другим губернским городам". В чем же его привлекательность? Ответ на этот вопрос дает автор, иронизируя сначала по поводу внешнего облика города: желтая краска на каменных домах (государственные учреждения и жилища сильных мира сего), как ей и положено, очень ярка, серая на деревянных (обиталища тех, кто менее одарен судьбой) скромна. Затем он подчеркивает, что на домах "вечный мезонин", очень красивый, "по мнению губернских архитекторов". Особенную иронию вызывает сообщение в газете об аллее "широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный летний день". Здесь особенно отчетливо видно чувство юмора автора, который высмеивает высокопарные речи, на деле не представляющие ничего существенного. Также он смеется и над обывателями города, сонными, словно мухи, которых не может пробудить ото сна, заинтересовать даже приезд нового экипажа, что обычно в маленьких городах вызывает едва ли не переполох. А здесь же двое мужиков лишь обсуждают колесо рессорной брички Чичикова. Чиновники города - вполне благопристойные люди. Все они живут в мире, покое и согласии. Полицмейстер для жителей - благодетель и отец родной, как и градоначальник. Все они между собой живут в ладу, отношения между ними очень теплые, можно даже сказать, семейные. Чичикову все это очень нравится, особенно то, что они не являются недоступными и вполне поддаются на лесть. А потому он очень комфортно устраивается в их мире. Он показывает себя весьма светским человеком, умея сказать, что надо, пошутить там, где требуется, в общем, предстает "преприятнейшим человеком". Автор же придерживается иной точки зрения и, благодаря его тонкому юмору и иронии, мы видим осмеяние бюрократизма, казнокрадства и канцелярской волокиты. Уделяет внимание Гоголь и трактиру, в котором останавливается Чичиков. Дается подробное описание общей залы с картинами, на одной из которых изображена нимфа "с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал". А чего стоит меню трактира, говорящее само за себя: "щи со слоеным пирожком, сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам..." Таким образом, город рассматривается с разных точек зрения на разные стороны его жизни, вследствие чего создается полная картина города NN. Автор вводит нас в его атмосферу. Описание его чрезвычайно важно для понимания того, что подобные условия - очень благодатная почва для аферы Чичикова. В "дружелюбной" атмосфере большой семьи он оказался вполне к месту и, будучи таким, как и все чиновники города, он смог с ними договориться и удачно "вписался" в интерьер города. Итак, знакомство с городом NN не случайно. Автор проводит нас от самого "низа" трактира - до "верха" - гостиных чиновников, и мы видим в общем-то одну общую картину, складывающуюся из отдельных элементов и представляющую собой обычную картину обычного губернского города.
Тем временем:
... У меня было сердце, широкое, как мир, и я вдыхал все ветры неба. А потом, мало-по-малу, я ссохся, заработался, завял. О, я обвиняю в этом только себя! Я находил удовольствие в подавлении своих чувств и в терзании сердца. Я отталкивал человеческие опьянения, которые мне представлялись. С остервенением я с корнем вырывал из себя человека обеими руками, - обеими руками, полными силы и гордости. Из этого дерева с зеленеющею листвою я хотел сделать колонну, совершенно нагую, чтобы на вершине ее возжечь, как на алтаре, я не знаю, какое небесное пламя". Мать Флобера однажды сказала ему: - Чрезмерная страсть к фразам иссушила твое сердце. И на эти убийственные слова он, высохший для жизни обожатель фраз, находит в сердце только такой отклик: "Великолепные слова! Муза должна повеситься от зависти, что не она их изобрела!" Можно умиляться на самоотверженную жизнь таких "подвижников искусства", как их многие называют. Для меня она представляется ужасною. Где же человек с его широкими, разносторонними потребностями души, где он сам, вне его книг? Как, наконец, не понять, что и творение писателя только тогда будет проникнуто живым трепетом и светом жизни, когда жизнь самого писателя действенна, глубока, ярка, звучит всеми доступными человеку струнами? А. О. Смирнова приводит в своих записках такие слова Пушкина: "Греки, может быть, писали меньше, чем мы, и даже наверное меньше. Это и отличает их от нас, современных людей. Мы слишком литературны, - в том смысле, что мы только писатели, что мы живем вне всяких человеческих и общих интересов... Это была счастливая эпоха, когда именно мало занимались литературой, а просто жили, - и жизнь создавала произведения, отражавшие ее". Флобер говорит: "Я истощился, скача на месте"... "У меня нет никакой биографии"... У Льва Толстого есть биография, - яркая, красивая, увлекательная биография человека, ни на минуту не перестававшего жить...
