...
И тихо было. И только изредка, большею частью в ночь, когда невидимый
лес шумел от ветра, с кем-нибудь из больных делался припадок острой тоски,
и он начинал кричать. Обыкновенно его очень быстро успокаивали, но
случалось, что страх и тоска его были очень велики и не поддавались ни
уговорам, ни лекарству, и он продолжал кричать. Тогда тревога передавалась
всему населению разбуженного дома, и все больные, точно заведенные куклы,
которых сразу пустили в ход, начинали беспокойно расхаживать по своим
комнатам, размахивать руками и громко болтать всякий вздор. И все, даже
самые тихие, стучали неистово в двери и просили их куда-то выпустить. В
этих случаях фельдшер вызывал по телефону доктора из "Вавилона",
загородного ресторана, где Шевырев проводил все ночи, и тот одним своим
появлением успокаивал больных. Но долго еще за одинаковыми дверьми не
замирала бессвязная болтовня, как в разбуженном птичнике, куда заглянул
остромордый хорек.
Но это бывало редко, и ночью по шоссе почти никто не проезжал. Да и
крик, смягченный стенами и расстоянием, был похож на самый обыкновенный
крик разгулявшихся людей, тем более что среди больных были такие, которые
при всяком беспокойстве пели.
Егору Тимофеевичу отвели комнату с высоким потолком и окном прямо в
лес, так что в летние дни, когда окно было открыто и прохладную комнату
наполнял аромат березы и сосны, а на столе красовался кувшинчик с цветами,
было действительно похоже на дачу. На бревенчатых стенах Егор Тимофеевич
развесил картинки, которые привез с собою, и большой фотографический
портрет сына, умершего еще ребенком от дифтерита, и тогда комната приняла
совсем уютный, даже праздничный вид. А картинки были такие: девушка с
гусями на лугу, ангел, благословляющий город, и мальчик-итальянец. Егор
Тимофеевич был так доволен своей комнатой, что приводил всех больных
смотреть ее и с доктором Шевыревым разговаривал не иначе как у себя...
|
