Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский колокол, висевший у ворот Братского монастыря, то уже со всего города спешили толпами школьники и бурсаки. Грамматики, риторы, философы и богословы, с тетрадями под мышкой, брели в класс. Грамматики были еще очень малы; идя, толкали друг друга и бранились между собою самым тоненьким дискантом; они были все почти в изодранных или запачканных платьях, и карманы их вечно были наполнены всякою дрянью; как-то: бабками, свистелками, сделанными из перышек, недоеденным пирогом, а иногда даже и маленькими воробьенками, из которых один, вдруг чиликнув среди необыкновенной тишины в классе, доставлял своему патрону порядочные пали в обе руки, а иногда и вишневые розги. Риторы шли солиднее: платья у них были часто совершенно целы, но зато на лице всегда почти бывало какое-нибудь украшение в виде риторического тропа: или один глаз уходил под самый лоб, или вместо губы целый пузырь, или какая-нибудь другая примета; эти говорили и божились между собою тенором. Философы целою октавою брали ниже: в карманах их, кроме крепких табачных корешков, ничего не было. Запасов они не делали никаких и все, что попадалось, съедали тогда же; от них слышалась трубка и горелка иногда так далеко, что проходивший ми- мо ремесленник долго еще, остановившись, нюхал, как гончая собака, воздух. Рынок в это время обыкновенно только что начинал шевелиться, и торговки с бубликами, булками, арбузными семечками и маковниками дергали наподхват за полы тех, у которых полы были из тонкого сукна или какой-нибудь бумажной материи. - Паничи! паничи! сюды! сюды! - говорили они со всех сторон. - Ось бублики, маковники, вертычки, буханци хороши! ей-богу, хороши! на меду! сама пекла! Другая, подняв что-то длинное, скрученное из теста, кричала: - Ось сусулька! паничи, купите сусульку! - Не покупайте у этой ничего: смотрите, какая она скверная - и нос нехороший, и руки нечистые... Но философов и богословов они боялись задевать, потому что философы и богословы всегда любили брать только на пробу и притом целою горстью По приходе в семинарию вся толпа размещалась по классам, находившимся в низеньких, довольно, однако же, просторных комнатах с небольшими окнами, с широкими дверьми и запачканными скамьями. Класс наполнялся вдруг разноголосными жужжаниями: авдиторы выслушивали своих учеников; звонкий дискант грамматика попадал как раз в звон стекла, вставленного в маленькие окна, и стекло отвечало почти тем же звуком; в углу гудел ритор, которого рот и толстые губы должны бы принадлежать, по крайней мере, философии. Он гудел басом, и только слышно было издали: бу, бу, бу, бу... Авдиторы, слушая урок, смотрели одним глазом под скамью, где из кармана подчиненного бурсака выглядывала булка, или вареник, или семена из тыкв.
...
Познакомившись со стариком, Хайме заинтересовался этими украшениями.
- Мальчиком я служил юнгой на английской шхуне, - ответил Вентолера на
ивисском диалекте, произнося слова нараспев тонким голоском. - Хозяин был
надменный мальтиец с баками и серьгами. И я сказал себе: когда я стану
мужчиной, то буду как хозяин... Когда-то я был большим щеголем, выглядел не
так, как сейчас, и мне нравилось подражать почтенным людям.
В первые дни ловли около Ведры Хайме не обращал внимания ни на воду, ни
на снасть, которую держал в руке, и только смотрел, не отрываясь, на
колосса, высившегося над морем и точно оторванного от берега.
Скалы громоздились одна на другую и тянулись вверх, заставляя зрителя
закидывать голову, чтобы увидеть острую вершину. Прибрежные утесы были
вполне доступны. Море проникало под узкие арки подводных пещер, служивших в
свое время убежищем для корсаров, теперь же иногда - складами для
контрабандистов. Можно было пройти по берегу, прыгая с утеса на утес среди
зарослей можжевельника и других диких растений, но дальше, вглубь, скала
высилась прямая, гладкая и неприступная, круто обрываясь серыми
отшлифованными стенами. На огромной высоте было несколько площадок, покрытых
зеленью, а над ними скала вздымалась отвесно до самой вершины, остроконечной
как палец. Охотники карабкались на эту твердыню, правда не до самой вершины,
используя, углубления в камне и достигая таким образом первых площадок. Выше
всех забирался, по словам дядюшки Вентолера, только один монах, сосланный
правительством за карлистскую агитацию. Он и построил на берегу Ивисы
обитель Кубельс.
- Это был человек суровый и отважный, - продолжал старик. - Говорят, он
водрузил на самом верху крест, но его уже снесли злые ветры.
Фебрер видел, как по впадинам огромного серого утеса, оттененного
зеленью можжевельника и морских сосен, скакали цветные пятнышки, словно
красные или белые блошки, непрерывно сновавшие взад и вперед...
