Вий — Страница 10

Другие пять вместе с философом полезли в углубление
и расположились на мешках, наполненных разною закупкою, сделанною в городе.
- Любопытно бы знать, - сказал философ, - если бы, примером, эту брику
нагрузить каким-нибудь товаром - положим, солью или железными клинами:
сколько потребовалось бы тогда коней?
- Да, - сказал, помолчав, сидевший на облучке козак, - достаточное бы
число потребовалось коней.
После такого удовлетворительного ответа козак почитал себя вправе
молчать во всю дорогу.
Философу чрезвычайно хотелось узнать обстоятельнее: кто таков был этот
сотник, каков его нрав, что слышно о его дочке, которая таким необыкновенным
образом возвратилась домой и находилась при смерти и которой история
связалась теперь с его собственною, как у них и что делается в доме? Он
обращался к ним с вопросами; но козаки, верно, были тоже философы, потому
что в ответ на это молчали и курили люльки, лежа на мешках. Один только из
них обратился к сидевшему на козлах вознице с коротеньким приказанием:
"Смотри, Оверко, ты старый разиня; как будешь подъезжать к шинку, что на
Чухрайловской дороге, то не позабудь остановиться и разбудить меня и других
молодцов, если кому случится заснуть". После этого он заснул довольно
громко. Впрочем, эти наставления были совершенно напрасны, потому что едва
только приблизилась исполинская брика к шинку на Чухрайловской дороге, как
все в один голос закричали: "Стой!" Притом лошади Оверка были так уже
приучены, что останавливались сами перед каждым шинком. Несмотря на жаркий
июльский день, все вышли из брики, отправились в низенькую запачканную
комнату, где жид-корчмарь с знаками радости бросился принимать своих старых
знакомых. Жид принес под полою несколько колбас из свинины и, положивши на
стол, тотчас отворотился от этого запрещенного талмудом плода. Все уселись
вокруг стола. Глиняные кружки показались пред каждым из гостей. Философ Хома
должен был участвовать в общей пирушке. И так как малороссияне, когда
подгуляют, непременно начнут целоваться или плакать, то скоро вся изба
наполнилась лобызаниями: "А ну, Спирид, почеломкаемся !" - "Иди сюда, Дорош,
я обниму тебя!"
Один козак, бывший постарее всех других, с седыми усами, подставивши
руку под щеку, начал рыдать от души о том, что у него нет ни отца, ни матери
и что он остался одним-один на свете. Другой был большой резонер и
беспрестанно утешал его, говоря: "Не плачь, ей-богу не плачь! что ж тут...
уж бог знает как и что такое". Один, по имени Дорош, сделался чрезвычайно
любопытен и, оборотившись к философу Хоме, беспрестанно спрашивал его:
- Я хотел бы знать, чему у вас в бурсе учат: тому ли самому, что и дьяк
читает в церкви, или чему другому?
- Не спрашивай! - говорил протяжно резонер, - пусть его там будет, как
было.