Золотусский Игорь. Игорь Золотусский. Гоголь — Страница 365

Борьба с собой и мучительное приневоливание и переписывание высасывали
его душу, и Гоголь на глазах менялся, казалось, еще вчера здоровый, молодой,
он наутро глядел стариком, нос заострялся, бледность выступала на щеках, и
бежал он опять от себя и от людей, перебегал с места на место, но некуда уже
было скрыться. Оставался один конец, одно незаконное бегство, по о нем он и
не смел помышлять, и еще в Одессе, когда зашел разговор о самоубийстве, он
сказал: "Это такой нелепый грех..." Оставалось терпеть, оставалось взять
себя в руки и вновь попробовать возродиться.
К концу 1851 года состояние Гоголя улучшается. Он опять работает, опять
текут спокойно его занятия, он готовит к печати собрание сочинений,
вычитывает чистые листы и правит их. Его тесный уют вновь напоминает келью:
две комнатки, одна -- спальня и кабинет, другая -- прихожая и гостиная, где
он изредка принимает гостей. Над постелью, закрытой ширмою, висит икона,
теплится лампада, и по вечерам слышат слуги и хозяева, как усердно он
молится или произносит вслух псалмы.
Все помнят, что Гоголь в эти дни особенно много говорил о смерти,
страшился ее, и это приблизило роковую развязку. Еще в 1849 году, когда
умерла Маргарита Васильевна Базили, он написал другу утешающее письмо и
просил вместе с тем подробно описать ему ее последние минуты. Он просил у
Базили прощения за этот интерес, но не мог скрыть его. Зачем ему это было
нужно? Он хотел сверить свой страх с тем, что чувствуют в эти минуты другие
-- уходящие и свидетели их ухода. Сам он после смерти Вьельгорского избегал
встреч с покойниками, не ходил ни на панихиды, ни на похороны. Смерть
Маргариты Васильевны поразила его, она почти совпала с другим горестным
событием -- у Данилевского умер родственник жены. "Я был при кончине его и
видел, -- писал ему Данилевский, -- последние минуты. Как ни говори о том,
что "страшно зреть, как силится преодолеть смерть человека"... В первый раз
я был свидетелем этих торжественных минут, глубоко неизъяснимое впечатление
оставили они на меня... сколько величественного, умилительного, страшного,
раздирающего сердце..."
Базили писал другое. "Тьфу, брат, как пошлы все романы и все трагедии,
где плаксы оплакивают своих возлюбленных. То ла смерть матери моих детей,
того существа, с которым я привык жить и мыслить и чувствовать заодно".
Базили писал ему, что, видя смерть жены, усомнился в бессмертии души, он не
знал теперь, что говорить детям, как воспитывать их, как внушить им веру,
которая до сего момента казалась ему, как и Гоголю, спасением, а обернулась
безнадежностью.
Гоголь и сам не знал, что ему ответить. И он сомневался, страшась
сомнений и доверяя их отцу Матвею, когда тот приезжал к Толстому, не слышал
от тог, ничего успокаивающего -- отца Матвея начинали ужо раздражать эти
колебания и слабость Гоголя, и он говорил: выбирайте.