Золотусский Игорь. Игорь Золотусский. Гоголь — Страница 369

Эти последние велел мальчику связать трубкою и положить в
камин. Семен бросился на колени и слезно убеждал его не жечь их, говоря ему,
что он будет сожалеть о них, когда выздоровеет. "Не твое дело!" -- отвечал
он. Сам зажег бумаги. Когда обгорели углы, огонь стал потухать. Мальчик
обрадовался. Но Николай Васильевич заметил это, велел развязать связку, еще
подложить огня и ворочал бумаги до тех пор, пока они не превратились в
пепел. В продолжение всего сожжения он крестился.
По окончании дела от изнеможения опустился в кресло. Мальчик плакал и
говорил: "Что это вы сделали?" -- "Тебе жаль меня", -- сказал ему, обнял
его, поцеловал и заплакал сам. Крестясь по-прежнему, возвратился он в
спальню, лег на постель и горько заплакал.
Мы передаем эти подробности в изложении С. П. Шевырева. Хотя его в те
минуты не было с Гоголем, но то, что он пишет, совпадает с показаниями
других. Все пересказывали это событие со слов мальчика Семена Григорьева,
крепостного Гоголя, который после смерти Гоголя, кстати, завещавшего
отпустить его на волю, вернулся в Васильевку, остался при Марии Ивановне,
потом был отдан в услужение Николаю Трушковскому, а потом затерялся. Он
единственный, кто мог бы точно рассказать, как это случилось.
Шевыреву, как человеку, которому Гоголь доверял (Семен это знал), он и
рассказал. Важно одно -- совершил Гоголь свой самосуд в состоянии трезвом и
спокойном.
Не было порыва, аффекта, о котором он бы через минуту после свершения
страшной казни пожалел: бумаги не горели, а тлели, как могли тлеть на
несильном огне толстые листы тетрадей, да еще сброшюрованных плотно.
Обгорели лишь углы. И было время вынуть рукопись из печи (все же то была
печь, а не камин) и спасти их. Но Гоголь поджег их свечой опять и еще
подталкивал их, переворачивал, чтоб огонь взял все, чтоб не осталось ни
клочка, ни памяти о том, что было.
С другой стороны, что-то он все же откладывал в портфель, и это были
письма -- письма Пушкина в том числе. Он делал это сознательно, в полной
уверенности, что поступает правильно, единственно верно, хотя -- и оттого
плакал он -- понимал уже, что не сможет восстановить написанного. Это было
не то сожжение, какое он учинял своим трудам прежде, это был расчет с
писательством и с жизнью. Более ни жить, ни писать было печем и не для чего.
"Надобно уж умирать, -- сказал он после этого Хомякову, -- а я уже
готов, и умру". Тут действовала сила внушения, сила духа, уже приговорившая
его сознание к мысли, что конец неминуем. "Он смотрел, как человек, -- пишет
Тарасенков, позванный к Гоголю впервые 13 февраля, -- для которого все
задачи разрешены".
Он уже почти ничего не принимал из рук стоявшего бессменно у его
изголовья Семена (после сожжения Гоголь перебрался на кровать и более не
вставал), только теплое красное вино, разбавленное водой.