Гоголь Николай Васильевич. Тарас Бульба

"А, Мардохай, Мардохай!" - закричали все жиды в один голос. Тощий жид,
несколько короче Янкеля, но гораздо более покрытый морщинами, с преогромною
верхнею губою, приблизился к нетерпеливой толпе, и все жиды наперерыв
спешили рассказать ему, причем Мардохай несколько раз поглядывал на
маленькое окошечко, и Тарас догадывался, что речь шла о нем. Мардохай
размахивал руками, слушал, перебивал речь, часто плевал на сторону и,
подымая фалды полукафтанья, засовывал в карман руку и вынимал какие-то
побрякушки, причем показывал прескверные свои панталоны. Наконец все жиды
подняли такой крик, что жид, стоявший на стороже, должен был дать знак к
молчанию, и Тарас уже начал опасаться за свою безопасность, но, вспомнивши,
что жиды не могут иначе рассуждать, как на улице, и что их языка сам демон
не поймет, он успокоился.
Минуты две спустя жиды вместе вошли в его комнату. Мардохай приблизился
к Тарасу, потрепал его по плечу и сказал: "Когда мы да бог захочем сделать,
то уже будет так, как нужно".
Тарас поглядел на этого Соломона, какого еще не было на свете, и
получил некоторую надежду. Действительно, вид его мог внушить некоторое
доверие: верхняя губа у него была просто страшилище; толщина ее, без
сомнения, увеличилась от посторонних причин. В бороде у этого Соломона было
только пятнадцать волосков, и то на левой стороне. На лице у Соломона было
столько знаков побоев, полученных за удальство, что он, без сомнения, давно
потерял счет им и привык их считать за родимые пятна.
Мардохай ушел вместе с товарищами, исполненными удивления к его
мудрости. Бульба остался один. Он был в странном, небывалом положении: он
чувствовал в первый раз в жизни беспокойство. Душа его была в лихорадочном
состоянии. Он не был тот прежний, непреклонный, неколебимый, крепкий как
дуб; он был малодушен; он был теперь слаб. Он вздрагивал при каждом шорохе,
при каждой новой жидовской фигуре, показывавшейся в конце улицы. В таком
состоянии пробыл он, наконец, весь день; не ел, не пил, и глаза его не
отрывались ни на час от небольшого окошка на улицу. Наконец уже ввечеру
поздно показался Мардохай и Янкель. Сердце Тараса замерло.
- Что? удачно? - спросил он их с нетерпением дикого коня.
Но прежде еще, нежели жиды собрались с духом отвечать, Тарас заметил,
что у Мардохая уже не было последнего локона, который хотя довольно
неопрятно, но все же вился кольцами из-под яломка его. Заметно было, что он
хотел что-то сказать, но наговорил такую дрянь, что Тарас ничего не понял.
Да и сам Янкель прикладывал очень часто руку во рту, как будто бы страдал
простудою.
- О, любезный пан! - сказал Янкель, - теперь совсем не можно! Ей-богу,
не можно! Такой нехороший народ, что ему надо на самую голову наплевать.