Чем более исполняющий эту роль покажет чистосердечия и простоты, тем более он выиграет. Одет по моде. Осип, слуга, таков, как обыкновенно бывают слуги несколько пожилых лет. Говорит сурьезно, смотрит несколько вниз, резонер и любит себе самому читать нравоучения для своего барина. Голос его всегда почти ровен, в разговоре с барином принимает суровое, отрывистое и несколько даже грубое выражение. Он умнее своего барина и потому скорее догадывается, но не любит много говорить и молча плут. Костюм его - серый или поношенный сюртук. Бобчинский и Добчинский, оба низенькие, коротенькие, очень любопытные; чрезвычайно похожи друг на друга; оба с небольшими брюшками; оба говорят скороговоркою и чрезвычайно много помогают жестами и руками. Добчинский немножко выше и сурьезнее Бобчинского, но Бобчинский развязнее и живее Добчинского. Ляпкин-Тяпкин, судья, человек, прочитавший пять или шесть книг и потому несколько вольнодумен. Охотник большой на догадки, и потому каждому слову своему дает вес. Представляющий его должен всегда сохранять в лице своем значительную мину. Говорит басом с продолговатой растяжкой, хрипом и сапом - как старинные часы, которые прежде шипят, а потом уже бьют. Земляника, попечитель богоугодных заведений, очень толстый, неповоротливый и неуклюжий человек, но при всем том проныра и плут. Очень услужлив и суетлив. Почтмейстер, простодушный до наивности человек. Прочие роли не требуют особых изъяснений. Оригиналы их всегда почти находятся перед глазами.
Господа актеры особенно должны обратить внимание на последнюю сцену. Последнее произнесенное слово должно произвесть электрическое потрясение на всех разом, вдруг. Вся группа должна переменить положение в один миг ока. Звук изумления должен вырваться у всех женщин разом, как будто из одной груди. От несоблюдения сих замечаний может исчезнуть весь эффект.
Городничий. Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор.
Аммос Федорович. Как ревизор?
Артемий Филиппович. Как ревизор?
Городничий. Ревизор из Петербурга, инкогнито. И еще с секретным предписаньем.
Аммос Федорович. Вот те на!
Артемий Филиппович. Вот не было заботы, так подай!
Лука Лукич. Господи боже! еще и с секретным предписаньем!
Городничий. Я как будто предчувствовал: сегодня мне всю ночь снились какие-то две необыкновенные крысы. Право, этаких я никогда не видывал: черные, неестественной величины! пришли, понюхали - и пошли прочь.
... Все эти сведения, конечно, не совершенно
ничтожны, но они совершенно недостаточны для разрешения вопросов, имеющих
наиболее важности в нравственной истории Гоголя. "Писем Гоголя" напечатано
г. Кулишом уже очень много. Корреспонденция самого Пушкина, собранная
полнее, нежели переписка какого бы то ни было другого русского литератора,
далеко уступает своим объемом собранию "Писем Гоголя", напечатанному в
нынешнем издании. Но эти письма во многих случаях остаются еще непонятными
отчасти потому, что мы все еще очень мало знаем факты жизни Гоголя, отчасти
потому, что ответы его друзей, долженствующие служить необходимым
дополнением к его собственным письмам, остаются до сих пор и, вероятно,
довольно долго еще останутся ненапечатанными; отчасти, наконец, потому, что
эти письма напечатаны по необходимости очень неполно: в издании пропущены
многие отрывки, из которых иные должны быть интереснее всего напечатанного,
- пропущены, кажется, и некоторые письма 441. Надобно также
прибавить, что о людях, бывших в близких сношениях с Гоголем, кроме одного
Пушкина, не напечатано до сих пор почти ничего; почти ничего не напечатано
до сих пор и об общем характере тех кружков, к которым принадлежал Гоголь, и
тех сословий, среди которых он жил. Таким образом, материалы для биографии
Гоголя, хотя и имеют объем очень обширный, далеко недостаточны. Публика до
сих пор почти ничего прямым образом не знает о том, какими именно
стремлениями руководился Гоголь...
