Конечно, это союзники, но так и жди от них пинка в зад. Кое-кому, правда, не претило сидеть у стойки или за столиком рядом с янки, и во..
скорбей, от которых обыкновенно человечество мятется, как береста в печке, а люди, страстно заинтересованные явлениями жизни, лишь только пройдет по ним огонь этих скорбей, сейчас же превра..
I,стр. 138). Пушкин был в центре внимания Белинского и в 1841 году, когда онзамышлял написать "Критическую историю русской литературы"...
Жандарм. Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе. Он остановился в гостинице.
Произнесенные слова поражают как громом всех. Звук изумления единодушно взлетает из дамских уст; вся группа, вдруг переменивши положение, остается в окаменении.
Немая сцена
Городничий посередине в виде столба, с распростертыми руками и запрокинутой назад головою. По правую руку его жена и дочь с устремившимся к нему движеньем всего тела; за ними почтмейстер, превратившийся в вопросительный знак, обращенный к зрителям; за ним Лука Лукич, потерявшийся самым невинным образом; за ним, у самого края сцены, три дамы, гостьи, прислонившиеся одна к другой с самым сатирическим выражением лица, относящимся прямо к семейству городничего. По левую сторону городничего: Земляника, наклонивший голову несколько набок, как будто к чему-то прислушивающийся; за ним судья с растопыренными руками, присевший почти до земли и сделавший движенье губами, как бы хотел посвистать или произнесть: "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!" За ним Коробкин, обратившийся ко зрителям с прищуренным глазом и едким намеком на городничего; за ним, у самого края сцены, Бобчинский и Добчинский с устремившимися движеньями рук друг к другу, разинутыми ртами и выпученными друг на друга глазами. Прочие гости остаются просто столбами. Почти полторы минуты окаменевшая группа сохраняет такое положение. Занавес опускается.
... Decades passed. I no longer read Anderson, perhaps fearing I might have to surrender an admiration of youth. (There are some writers one should never return to.) But now, in the fullness of age, when asked to say a few introductory words about Anderson and his work, I have again fallen under the spell of Winesburg, Ohio, again responded to the half-spoken desires, the flickers of longing that spot its pages. Naturally, I now have some changes of response: a few of the stories no longer haunt me as once they did, but the long story "Godliness," which years ago I considered a failure, I now see as a quaintly effective account of the way religious fanaticism and material acquisitiveness can become intertwined in American experience. Sherwood Anderson was born in Ohio in 1876. His childhood and youth in Clyde, a town with perhaps three thousand souls, were scarred by bouts of poverty, but he also knew some of the pleasures of pre-industrial American society. The country was then experiencing what he would later call "a sudden and almost universal turning of men from the old handicrafts towards our modern life of machines." There were still people in Clyde who remembered the frontier, and like America itself, the town lived by a mixture of diluted Calvinism and a strong belief in "progress," Young Sherwood, known as "Jobby"--the boy always ready to work--showed the kind of entrepreneurial spirit that Clyde respected: folks expected him to become a "go-getter," And for a time he did. Moving to Chicago in his early twenties, he worked in an advertising agency where he proved adept at turning out copy. "I create nothing, I boost, I boost," he said about himself, even as, on the side, he was trying to write short stories. In 1904 Anderson married and three years later moved to Elyria, a town forty miles west of Cleveland, where he established a firm that sold paint. "I was going to be a rich man.... Next year a bigger house; and after that, presumably, a country estate." Later he would say about his years in Elyria, "I was a good deal of a Babbitt, but never completely one...
