Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая — Страница 60

Дед, однако ж, ступил смело и, скорее, чем бы иной
успел достать рожок понюхать табаку, был уже на другом берегу.
Теперь только разглядел он, что возле огня сидели люди, и такие
смазливые рожи, что в другое время бог знает чего бы не дал,
лишь бы ускользнуть от этого знакомства. Но теперь, нечего
делать, нужно было завязаться. Вот дед и отвесил им поклон мало
не в пояс: "Помогай бог вам, добрые люди!" Хоть бы один кивнул
головой; сидят да молчат, да что-то сыплют в огонь. Видя одно
место незанятым, дед без всяких околичностей сел и сам.
Смазливые рожи -- ничего; ничего и дед. Долго сидели молча.
Деду уже и прискучило; давай шарить в кармане, вынул люльку,
посмотрел вокруг -- ни один не глядит на него. "Уже,
добродейство, будьте ласковы: как бы так, чтобы, примерно
сказать, того... (дед живал в свете немало, знал уже, как
подпускать турусы, и при случае, пожалуй, и пред царем не
ударил бы лицом в грязь), чтобы, примерно сказать, и себя не
забыть, да и вас не обидеть, -- люлькато у меня есть, да того,
чем бы зажечь ее, черт-ма". (5) И на эту речь хоть бы слово;
только одна рожа сунула горячую головню прямехонько деду в лоб
так, что если бы он немного не посторонился, то, статься может,
распрощался бы навеки с одним глазом. Видя, наконец, что время
даром проходит, решился -- будет ли слушать нечистое племя или
нет -- рассказать дело. Рожи и уши наставили, и лапы протянули.
Дед догадался: забрал в горсть все бывшие с ним деньги и кинул,
словно собакам, им в середину. Как только кинул он деньги, все
перед ним перемешалось, земля задрожала, и, как уже, -- он и
сам рассказать не умел, -- попал чуть ли не в самое пекло.
"Батюшки мои!" -- ахнул дед, разглядевши хорошенько: что за
чудища! рожи на роже, как говорится, не видно. Ведьм такая
гибель, как случается иногда на рождество выпадет снегу:
разряжены, размазаны, словно панночки на ярмарке. И все,
сколько ни было их там, как хмельные, отплясывали какого-то
чертовского тропака. Пыль подняли боже упаси какую! Дрожь бы
проняла крещеного человека при одном виде, как высоко скакало
бесовское племя. На деда, несмотря на весь страх, смех напал,
когда увидел, как черти с собачьими мордами, на немецких
ножках, вертя хвостами, увивались около ведьм, будто парни
около красных девушек; а музыканты тузили себя в щеки кулаками,
словно в бубны, и свистали носами, как в валторны. Только
завидели деда -- и турнули к нему ордою. Свиные, собачьи,
козлиные, дрофиные, лошадиные рыла -- все повытягивались и вот
так и лезут целоваться. Плюнул дед, такая мерзость напала!
Наконец схватили его и посадили за стол длиною, может, с дорогу
от Конотопа до Батурина. "Ну, это еще не совсем худо, --
подумал дед, завидевши на столе свинину, колбасы, крошеный с
капустой лук и много всяких сластей, -- видно, дьявольская
сволочь не держит постов".