Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая — Страница 57

. Нет,
прошло времечко: не увидать больше запорожцев! Да, так
встретились. Слово за слово, долго ли до знакомства? Пошли
калякать, калякать так, что дед совсем уже было позабыл про
путь свой. Попойка завелась, как на свадьбе перед постом
великим. Только, видно, наконец прискучило бить горшки и
швырять в народ деньгами, да и ярмарке не век же стоять! Вот
сговорились новые приятели, чтоб не разлучаться и путь держать
вместе. Было давно под вечер, когда выехали они в поле. Солнце
убралось на отдых; где-где горели вместо него красноватые
полосы; по полю пестрели нивы, что праздничные плахты
чернобровых молодиц. Нашего запорожца раздобар взял страшный.
Дед и еще другой приплевшийся к ним гуляка подумали уже, не бес
ли засел в него. Откуда что набиралось. Истории и присказки
такие диковинные, что дед несколько раз хватался за бока и чуть
не надсадил своего живота со смеху. Но в поле становилось, чем
далее, тем сумрачнее; и вместе с тем становилась несвязнее и
молодецкая молвь. Наконец рассказчик наш притих совсем и
вздрагивал при малейшем шорохе.
-- Ге-ге, земляк! да ты не на шутку принялся считать сов.
Уж думаешь, как бы домой да на печь!
-- Перед вами нечего таиться, -- сказал он, вдруг
оборотившись и неподвижно уставив на них глаза свои. -- Знаете
ли, что душа моя давно продана нечистому.
-- Экая невидальщина! Кто на веку своем не знался с
нечистым? Тут-то и нужно гулять, как говорится, на прах.
-- Эх, хлопцы! гулял бы, да в ночь эту срок молодцу! Эй,
братцы! -- сказал он, хлопнув по рукам их, -- эй, не выдайте!
не поспите одной ночи, век не забуду вашей дружбы!
Почему ж не пособить человеку в таком горе? Дед объявил
напрямик, что скорее даст он отрезать оселедец с собственной
головы, чем допустит черта понюхать собачьей мордой своей
христианской души.
Козаки наши ехали бы, может, и далее, если бы не обволокло
всего неба ночью, словно черным рядном, и в поле не стало так
же темно, как под овчинным тулупом. Издали только мерещился
огонек, и кони, чуя близкое стойло, торопились, насторожа уши и
вковавши очи во мрак. Огонек, казалось, несся навстречу, и
перед козаками показался шинок, повалившийся на одну сторону,
словно баба на пути с веселых крестин. В те поры шинки были не
то, что теперь. Доброму человеку не только развернуться,
приударить горлицы или гопака, прилечь даже негде было, когда в
голову заберется хмель и ноги начнут писать покой-он-по. Двор
был уставлен весь чумацкими возами; под поветками, в яслях, в
сенях, иной свернувшись, другой развернувшись, храпели, как
коты. Шинкарь один перед каганцом нарезывал рубцами на палочке,
сколько кварт и осьмух высушили чумацкие головы. Дед, спросивши
треть ведра на троих, отправился в сарай.