«Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая»

Боже ты
мой! Чего только не расскажут! Откуда старины не выкопают!
Каких страхов не нанесут! Но нигде, может быть, не было
рассказываемо столько диковин, как на вечерах у пасечника
Рудого Панька. За что меня миряне прозвали Рудым Паньком --
ей-богу, не умею сказать. И волосы, кажется, у меня теперь
более седые, чем рыжие. Но у нас, не извольте гневаться, такой
обычай: как дадут кому люди какое прозвище, то и во веки веков
останется оно. Бывало, соберутся накануне праздничного дня
добрые люди в гости, в пасичникову лачужку, усядутся за стол,
-- и тогда прошу только слушать. И то сказать, что люди были
вовсе не простого десятка, не какие-нибудь мужики хуторянские.
Да, может, иному, и повыше пасичника, сделали бы честь
посещением. Вот, например, знаете ли вы дьяка диканьской
церкви, Фому Григорьевича? Эх, голова! Что за истории умел он
отпускать! Две из них найдете в этой книжке. Он никогда не
носил пестрядевого халата, какой встретите вы на многих
деревенских дьячках; но заходите к нему и в будни, он вас
всегда примет в балахоне из тонкого сукна, цвету застуженного
картофельного киселя, за которое платил он в Полтаве чуть не по
шести рублей за аршин. От сапог его, у нас никто не скажет на
целом хуторе, чтобы слышен был запах дегтя; но всякому
известно, что он чистил их самым лучшим смальцем, какого,
думаю, с радостью иной мужик положил бы себе в кашу. Никто не
скажет также, чтобы он когдалибо утирал нос полою своего
балахона, как то делают иные люди его звания; но вынимал из
пазухи опрятно сложенный белый платок, вышитый по всем краям
красными нитками, и, исправивши что следует, складывал его
снова, по обыкновению, в двенадцатую долю и прятал в пазуху. А
один из гостей... Ну, тот уже был такой панич, что хоть сейчас
нарядить в заседатели или подкомории. Бывало, поставит перед
собою палец и, глядя на конец его, пойдет рассказывать --
вычурно да хитро, как в печатных книжках! Иной раз слушаешь,
слушаешь, да и раздумье нападет. Ничего, хоть убей, не
понимаешь. Откуда он слов понабрался таких! Фома Григорьевич
раз ему насчет этого славную сплел присказку: он рассказал ему,
как один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамоте, приехал
к отцу и стал таким латыньщиком, что позабыл даже наш язык
православный. Все слова сворачивает на ус. Лопата у него --
лопатус, баба -- бабус. Вот, случилось раз, пошли они вместе с
отцом в поле. Латыньщик увидел грабли и спрашивает отца: "Как
это, батьку, по-вашему называется?" Да и наступил, разинувши
рот, ногою на зубцы. Тот не успел собраться с ответом, как
ручка, размахнувшись, поднялась и -- хвать его по лбу.