Нащупав в кармане револьвер, Павел положил на него руку и так, оглядываясь и прислушиваясь, дошел до железнодорожной насыпи и по скользким ступенькам взобрался на нее...
Иных господа и свои братья, дворовые, стали с горячим любопытством, хоть и ласково, допрашивать: "Где были, у кого служили, чем кормились в это время, что делали?..
Но сейчас Вы не можете ничего понять. Темнота не позволяет установить, хорош ли этот лес ("Э-эх!") или плох ("Э-эх!"). Но я-то знаю, что лес, где мы находимся, плох и что лес, куда мы сейчас войдем, хорош...
В это время обыкновенно неприлично ходить дамам, потому что русский народ любит изъясняться такими резкими выражениями, каких они, верно, не услышат даже в театре. Иногда сонный чиновник проплетется с портфелем под мышкою, если через Невский проспект лежит ему дорога в департамент. Можно сказать решительно, что в это время, то есть до двенадцати часов, Невский проспект не составляет ни для кого цели, он служит только средством: он постепенно наполняется лицами, имеющими свои занятия, свои заботы, свои досады, но вовсе не думающими о нем. Русский мужик говорит о гривне или о семи грошах меди, старики и старухи размахивают руками или говорят сами с собою, иногда с довольно разительными жестами, но никто их не слушает и не смеется над ними, выключая только разве мальчишек в пестрядевых халатах, с пустыми штофами или готовыми сапогами в руках, бегущих молниями по Невскому проспекту. В это время, что бы вы на себя ни надели, хотя бы даже вместо шляпы картуз был у вас на голове, хотя бы воротнички слишком далеко высунулись из вашего галстука, - никто этого не заметит. В двенадцать часов на Невский проспект делают набеги гувернеры всех наций с своими питомцами в батистовых воротничках. Английские Джонсы и французские Коки идут под руку с вверенными их родительскому попечению питомцами и с приличною солидностью изъясняют им, что вывески над магазинами делаются для того, чтобы можно было посредством их узнать, что находится в самых магазинах. Гувернантки, бледные миссы и розовые славянки, идут величаво позади своих легеньких, вертлявых девчонок, приказывая им поднимать несколько выше плечо и держаться прямее; короче сказать, в это время Невский проспект - педагогический Невский проспект. Но чем ближе к двум часам, тем уменьшается число гувернеров, педагогов и детей: они наконец вытесняются нежными их родителями, идущими под руку с своими пестрыми, разноцветными, слабонервными подругами. Мало-помалу присоединяются к их обществу все, окончившие довольно важные домашние занятия, как-то: поговорившие с своим доктором о погоде и о небольшом прыщике, вскочившем на носу, узнавшие о здоровье лошадей и детей своих, впрочем показывающих большие дарования, прочитавшие афишу и важную статью в газетах о приезжающих и отъезжающих, наконец выпивших чашку кофию и чаю; к ним присоединяются и те, которых завидная судьба наделила благословенным званием чиновников по особенным поручениям. К ним присоединяются и те, которые служат в иностранной коллегии и отличаются благородством своих занятий и привычек. Боже, какие есть прекрасные должности и службы! как они возвышают и услаждают душу! но, увы! я не служу и лишен удовольствия видеть тонкое обращение с собою начальников. Все, что вы ни встретите на Невском проспекте, все исполнено приличия: мужчины в длинных сюртуках, с заложенными в карманы руками, мамы в розовых, белых и бледно-голубых атласных рединготах и шляпках.
... Сверх того, наклонность к таинственностям у меня еще оставалась и
после недавней тюрьмы, после того что мне казалось мученичеством, хотя,
правду сказать, все вынесенное нами было так мало, что, конечно, не стоило
такого высокомерного названия. Девять месяцев ареста и пять лет жизни в
губернии, где скорее было весело, чем скучно, - да если б из-за
общественного дела приходилось рисковать только такими пустяками, на это не
нужно бы особенной храбрости. Но, как бы то ни было, я считал себя взошедшим
на поприще мученичества и ждал выхода, но выхода в новую деятельность и
новое мученичество. Сен-симонизм, помогая мне в стремлении к мученичеству за
новые верования, помогал мне и в метафизическом мистицизме не меньше, чем
натурфилософия. Сенсимонизм, несмотря на rehabilitation de la chair
{Оправдание плоти (франц.).} и отрицание христианства, никогда не мог
освободиться от дуализма; равные права тайной души и явного тела - все же
дуализм, и pere Enfanting {Отец Енфантен (франц.).}, побеждавший своих судей
силою взгляда, - все же библейски-христианский образ, сведенный на
французское красноречие. В моей голове сен-симонизму легче, чем чему
другому, было ужиться с натурфилософией; но остановиться на этом было
нельзя: надо было или выйти из дуализма, или прийти к настоящему
христианскому, лучше сказать, к метафизически-христианскому мистицизму; к
последнему я был как раз готов. Все вместе вызывало настроение смутной
тоски, которую я принимал за болезнь, грусти мечтательной, мечтательных
ожиданий, мечтательных раскаяний, что, может быть, не лишено своего
поэтического оттенка, но слишком расслаблено, и неспособно надолго владеть
человеком" потому что несостоятельно ни перед мыслью, ни перед жизвию.
Как бы то ни было, в этом настроении я пустился в путь. Мы поехали на
Саратов, хотя это было и не по дороге. М. Л. - для свидания с
родственниками, - а я - на свидание с товарищем. Лахтин был сослан на житье
в Саратов по одному делу с нами...
