Was she not herself devoured by ambition, and was she not now eating her heart out because she could find no one object worth a sacrifice?..
Но сейчас Вы не можете ничего понять. Темнота не позволяет установить, хорош ли этот лес ("Э-эх!") или плох ("Э-эх!"). Но я-то знаю, что лес, где мы находимся, плох и что лес, куда мы сейчас войдем, хорош...
Бывало в простоте, в безмолвии вы жили, А нынче стали знать мазурку и кадрили. Ну, право, тяжкий грех, оставьте этот вздор; Смотрите, вот на вас составлен у:х собор...
Красавица, так околдовавшая бедного Пискарева, была действительно чудесное, необыкновенное явление. Ее пребывание в этом презренном кругу еще более казалось необыкновенным. Все черты ее были так чисто образованы, все выражение прекрасного лица ее было означено таким благородством, что никак бы нельзя было думать, чтобы разврат распустил над нею страшные свои когти. Она бы составила неоцененный перл, весь мир, весь рай, все богатство страстного супруга; она была бы прекрасной тихой звездой в незаметном семейном кругу и одним движением прекрасных уст своих давала бы сладкие приказания. Она бы составила божество в многолюдном зале, на светлом паркете, при блеске свечей, при безмолвном благоговении толпы поверженных у ног ее поклонников; но, увы! она была какою-то ужасною волею адского духа, жаждущего разрушить гармонию жизни, брошена с хохотом в его пучину. Проникнутый разрывающею жалостью, сидел он перед загоревшею свечою. Уже и полночь давно минула, колокол башни бил половину первого, а он сидел неподвижный, без сна, без деятельного бдения. Дремота, воспользовавшись его неподвижностью, уже было начала тихонько одолевать его, уже комната начала исчезать, один только огонь свечи просвечивал сквозь одолевавшие его грезы, как вдруг стук у дверей заставил его вздрогнуть и очнуться. Дверь отворилась, и вошел лакей в богатой ливрее. В его уединенную комнату никогда не заглядывала богатая ливрея, притом в такое необыкновенное время... Он недоумевал и с нетерпеливым любопытством смотрел на пришедшего лакея. - Та барыня, - произнес с учтивым поклоном лакей, - у которой вы изволили за несколько часов пред сим быть, приказала просить вас к себе и прислала за вами карету. Пискарев стоял в безмолвном удивлении: "Карету, лакей в ливрее!.. Нет, здесь, верно, есть какая-нибудь ошибка..." - Послушайте, любезный, - произнес он с робостью, - вы, верно, не туда изволили зайти. Вас барыня, без сомнения, прислала за кем-нибудь другим, а не за мною. - Нет, сударь, я не ошибся. Ведь вы изволили проводить барыню пешком к дому, что в Литейной, в комнату четвертого этажа? - Я. - Ну, так пожалуйте поскорее, барыня непременно желает видеть вас и просит вас уже пожаловать прямо к ним на дом. Пискарев сбежал с лестницы. На дворе точно стояла карета. Он сел в нее, дверцы хлопнули, камни мостовой загремели под колесами и копытами - и освещенная перспектива домов с яркими вывесками понеслась мимо каретных окон. Пискарев думал во всю дорогу и не знал, как разрешить это приключение. Собственный дом, карета, лакей в богатой ливрее... - все это он никак не мог согласить с комнатою в четвертом этаже, пыльными окнами и расстроенным фортепианом. Карета остановилась перед ярко освещенным подъездом, и его разом поразили: ряд экипажей, говор кучеров, ярко освещенные окна и звуки музыки.
... Метода эта имеет своим идеалом благонравного мальчика, который со временем должен сделаться скромным, воздержным во всем юношею, а потом мудрым мужем, верным слугою отечества. Благонравие мальчика состоит, разумеется, исключительно в том, чтоб слушаться старших и за то попадать на золотую доску; скромность — в уменье обладать собою, то есть укрощать все внутренние порывы, которыми можно заслужить название человека беспокойного; мудрость — в том, чтобы соблюдать во всем златую средину, а служба,— служба состоит исключительно в том, чтобы быть слугою. Кто сумел сделаться слугою до того, чтобы забыть о своей собственной самостоятельности, не думать о неотъемлемых правах, принадлежащих естественно каждому человеку, словом, кто умел отречься от своей личности, тот и осуществил нравственный идеал рутинных моралистов, доселе еще не совсем оставивших в покое русское юношество. Самоотвержение, уничтожение личности, покорение естественных личных влечений отвлеченному мертвому принципу — вот любимые темы этих рутинеров, вот величайшие нравственные подвиги, пред которыми привыкли они преклоняться. Надо сознаться, что молодые люди вообще плохо поддаются подобной нравственности. Живые инстинкты слишком громко говорят в них в пору пылкой юности, сознание личного достоинства, личных человеческих прав слишком ясно в душе, еще не забитой жизненными неудачами; жажда самостоятельной, свободной деятельности слишком сильна, чтобы им могло понравиться это гнилое, тупоумное учение о приниженности личности, об аскетическом, бесплодном пожертвовании живою деятельностью ради какого-то внешнего, неведомо кем и как установленного принципа о долге и нравственности. Всякая живая личность еще в низших классах школы негодует на эту притеснительную, сдавливающую мораль; многие ищут выхода из нее и получают название людей беспокойных,— иногда справедливо, но всегда не без вины со стороны самих моралистов. Но, к сожалению, тлетворная атмосфера, среди которой многие воспитываются, действует слишком заразительно, и многие натуры, более других слабые, делаются жалкою жертвою этой заразы...
