«Невский проспект»

Он покраснел
до ушей и, потупив голову, хотел провалиться, но провалиться решительно было
некуда: камер-юнкеры в блестящем костюме сдвинулись позади его совершенною
стеною. Он уже желал быть как можно подалее от красавицы с прекрасным лбом и
ресницами. Со страхом поднял он глаза посмотреть, не глядит ли она на него:
боже! она стоит перед ним... Но что это? что это? "Это она!" - вскрикнул он
почти во весь голос. В самом деле, это была она, та самая, которую встретил
он на Невском и которую проводил к ее жилищу.
Она подняла между тем свои ресницы и глянула на всех своим ясным
взглядом. "Ай, ай, ай, как хороша!.." - мог только выговорить он с
захватившимся дыханием. Она обвела своими глазами весь круг, наперерыв
жаждавший остановить ее внимание, но с каким-то утомлением и невниманием она
скоро отвратила их и встретилась с глазами Пискарева. О, какое небо! какой
рай! дай силы, создатель, перенести это! жизнь не вместит его, он разрушит и
унесет душу! Она подала знак, но не рукою, не наклонением головы, нет, в ее
сокрушительных глазах выразился этот знак таким тонким незаметным
выражением, что никто не мог его видеть, но он видел, он понял его. Танец
длиля долго; утомленная музыка, казалось, вовсе погасала и замирала, и опять
вырывалась, визжала и гремела; наконец - конец! Она села, грудь ее
воздымалась под тонким дымом газа; рука ее (создатель, какая чудесная рука!)
упала на колени, сжала под собою ее воздушное платье, и платье под нею,
казалось, стало дышать музыкою, и тонкий сиреневый цвет его еще виднее
означал яркую белизну этой прекрасной руки. Коснуться бы только ее - и
ничего больше! Никаких других желаний - они все дерзки... Он стоял у ней за
стулом, не смея говорить, не смея дышать.
- Вам было скучно? - произнесла она. - Я также скучала. Я замечаю, что
вы меня ненавидите... - прибавила она, потупив свои длинные ресницы.
- Вас ненавидеть! мне? я...- хотел было произнесть совершенно
потерявшийся Пискарев и наговорил бы, верно, кучу самых несвязных слов, но в
это время подошел камергер с острыми и приятными замечаниями, с прекрасным
завитым на голове хохлом. Он довольно приятно показывал ряд довольно
недурных зубов и каждою остротою своею вбивал острый гвоздь в его сердце.
Наконец кто-то из посторонних, к счастию, обратился к камергеру с каким-то
вопросом.
- Как это несносно! - сказала она, подняв на него свои небесные глаза.-
Я сяду на другом конце зала; будьте там!
Она проскользнула между толпою и исчезла. Он как помешанный растолкал
толпу и был уже там.
Так, это она! она сидела, как царица, всех лучше, всех прекраснее, и
искала его глазами.
- Вы здесь, - произнесла она тихо.- Я буду откровенна перед вами: вам,
верно, странным показались обстоятельства нашей встречи.