«Невский проспект»

Она
слушала его с внимательным видом и с тем чувством удивления, которое мы
изъявляем при виде чего-нибудь неожиданного и странного. Она взглянула,
легко улыбнувшись, на сидевшую в углу свою приятельницу, которая, оставивши
вычищать гребешок, тоже слушала со вниманием нового проповедника.
- Правда, я беден, - сказал наконец после долгого и поучительного
увещания Пискарев, - но мы станем трудиться; мы постараемся наперерыв, один
перед другим, улучшить нашу жизнь. Нет ничего приятнее, как быть обязану во
всем самому себе. Я буду сидеть за картинами, ты будешь, сидя возле меня,
одушевлять мои труды, вышивать или заниматься другим рукоделием, и мы ни в
чем не будем иметь недостатка.
- Как можно! - прервала она речь с выражением какого-то презрения.- Я
не прачка и не швея, чтобы стала заниматься работою.
Боже! в этих словах выразилась вся низкая, вся презренная жизнь, -
жизнь, исполненная пустоты и праздности, верных спутников разврата.
- Женитесь на мне! - подхватила с наглым видом молчавшая дотоле в углу
ее приятельница.- Если я буду женою, я буду сидеть вот как!
При этом она сделала какую-то глупую мину на жалком лице своем, которою
чрезвычайно рассмешила красавицу.
О, это уже слишком! этого нет сил перенести. Он бросился вон, потерявши
чувства и мысли. Ум его помутился: глупо, без цели, не видя ничего, не
слыша, не чувствуя, бродил он весь день. Никто не мог знать, ночевал он
где-нибудь или нет; на другой только день каким-то глупым инстинктом зашел
он на свою квартиру, бледный, с ужасным видом, с растрепанными волосами, с
признаками безумия на лице. Он заперся в свою комнату и никого не впускал,
ничего не требовал. Протекли четыре дня, и его запертая комната ни разу не
отворялась; наконец прошла неделя, и комната все так же была заперта.
Бросились к дверям, начали звать его, но никакого не было ответа; наконец
выломали дверь и нашли бездыханный труп его с перерезанным горлом.
Окровавленная бритва валялась на полу. По судорожно раскинутым рукам и по
страшно искаженному виду можно было заключить, что рука его была неверна и
что он долго еще мучился, прежде нежели грешная душа его оставила тело.
Так погиб, жертва безумной страсти, бедный Пискарев, тихий, робкий,
скромный, детски простодушный, носивший в себе искру таланта, быть может со
временем бы вспыхнувшего широко и ярко. Никто не поплакал над ним; никого не
видно было возле его бездушного трупа, кроме обыкновенной фигуры
квартального надзирателя и равнодушной мины городового лекаря. Гроб его
тихо, даже без обрядов религии, повезли на Охту; за ним идучи, плакал один
только солдат-сторож, и то потому, что выпил лишний штоф водки. Даже поручик
Пирогов не пришел посмотреть на труп несчастного бедняка, которому он при
жизни оказывал свое высокое покровительство.