Тарас Бульба — Страница 15

Иные уставлены были
пушками. Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами на
низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье. Небольшой вал и
засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспечность.
Несколько дюжих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на самой дороге,
посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места. Тарас
осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши: "Здравствуйте, панове!" -
"Здравствуйте и вы!" - отвечали запорожцы. Везде, по всему полю, живописными
кучами пестрел народ. По смуглым лицам видно было, что все они были закалены
в битвах, испробовали всяких невзгод. Так вот она, Сечь! Вот то гнездо,
откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! Вот откуда разливается
воля и козачество на всю Украйну!
Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада.
На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки: он держал в руках
ее и медленно зашивал на ней дыры. Им опять перегородила дорогу целая толпа
музыкантов, в средине которых отплясывал молодой запорожец, заломивши шапку
чертом и вскинувши руками. Он кричал только: "Живее играйте, музыканты! Не
жалей, Фома, горелки православным христианам!" И Фома, с подбитым глазом,
мерял без счету каждому пристававшему по огромнейшей кружке. Около молодого
запорожца четверо старых выработывали довольно мелко ногами, вскидывались,
как вихорь, на сторону, почти на голову музыкантам, и, вдруг опустившись,
неслись вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно
убитую землю. Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе далече
отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапогов. Но один
всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце. Чуприна развевалась
по ветру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в
рукава, и пот градом лил с него, как из ведра. "Да сними хоть кожух! -
сказал наконец Тарас. - Видишь, как парит!" - "Не можно!" - кричал
запорожец. "Отчего?" - "Не можно; у меня уж такой нрав: что скину, то
пропью". А шапки уж давно не было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого
платка; все пошло куда следует. Толпа росла; к танцующим приставали другие,
и нельзя было видеть без внутреннего движенья, как все отдирало танец самый
вольный, самый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который, по
своим мощным изобретателям, назван козачком.
- Эх, если бы не конь! - вскрикнул Тарас, - пустился бы, право,
пустился бы сам в танец!
А между тем в народе стали попадаться и степенные, уваженные по
заслугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие не раз старшинами. Тарас
скоро встретил множество знакомых лиц.