Вий — Страница 23

Он слышал, как бились крыльями в стекла церковных окон и в
железные рамы, как царапали с визгом когтями по железу и как несметная сила
громила в двери и хотела вломиться. Сильно у него билось во все время
сердце; зажмурив глаза, всь читал он заклятья и молитвы. Наконец вдруг
что-то засвистало вдали: это был отдаленный крик петуха. Изнуренный философ
остановился и отдохнул духом.
Вошедшие сменить философа нашли его едва жива. Он оперся спиною в стену
и, выпучив глаза, глядел неподвижно на толкавших его козаков. Его почти
вывели и должны были поддерживать во всю дорогу. Пришедши на панский двор,
он встряхнулся и велел себе подать кварту горелки. Выпивши ее, он пригладил
на голове своей волосы и сказал:
- Много на свете всякой дряни водится! А страхи такие случаются - н
у... - При этом философ махнул рукою.
Собравшийся возле него кружок потупил голову, услышав такие слова. Даже
небольшой мальчишка, которого вся дворня почитала вправе уполномочивать
вместо себя, когда дело шло к тому, чтобы чистить конюшню или таскать воду,
даже этот бедный мальчишка тоже разинул рот.
В это время проходила мимо еще не совсем пожилая бабенка в плотно
обтянутой запаске, выказывавшей ее круглый и крепкий стан, помощница старой
кухарки, кокетка страшная, которая всегда находила что-нибудь пришпилить к
своему очипку: или кусок ленточки, или гвоздику, или даже бумажку, если не
было чего-нибудь другого.
- Здравствуй, Хома! - сказала она, увидев философа. - Ай-ай-ай! что это
с тобою? - вскричала она, всплеснув руками.
- Как что, глупая баба?
- Ах, боже мой! Да ты весь поседел!
- Эге-ге! Да она правду говорит! - произнес Спирид, всматриваясь в него
пристально. - Ты точно поседел, как наш старый Явтух.
Философ, услышавши это, побежал опрометью в кухню, где он заметил
прилепленный к стене, обпачканный мухами треугольный кусок зеркала, перед
которым были натыканы незабудки, барвинки и даже гирлянда из нагидок,
показывавшие назначение его для туалета щеголеватой кокетки. Он с ужасом
увидел истину их слов: половина волос его, точно, побелела.
Повесил голову Хома Брут и предался размышлению.
- Пойду к пану, - сказал он наконец, - расскажу ему все и объясню. что
больше не хочу читать. Пусть отправляет меня сей же час в Киев.
В таких мыслях направил он путь свой к крыльцу панского дома.
Сотник сидел почти неподвижен в своей светлице; та же самая безнадежная
печаль, какую он встретил прежде на его лице, сохранялась в нем и доныне.
Щеки его опали только гораздо более прежнего. Заметно было, что он очень
мало употреблял пищи или, может быть, даже вовсе не касался ее.
Необыкновенная бледность придавала ему какую-то каменную неподвижность.
- Здравствуй, небоже, - произнес он, увидев Хому, остановившегося с
шапкою в руках у дверей.