Вий — Страница 22

Но чем более время близилось к вечеру, тем задумчивее становился
философ. За час до ужина вся почти дворня собиралась играть в кашу или в
крагли - род кеглей, где вместо шаров употребляются длинные палки, и
выигравший имел право проезжаться на другом верхом. Эта игра становилась
очень интересною для зрителей: часто погонщик, широкий, как блин, влезал
верхом на свиного пастуха, тщедушного, низенького, всего состоявшего из
морщин. В другой раз погонщик подставлял свою спину, и Дорош, вскочивши на
нее, всегда говорил: "Экой здоровый бык!" У порога кухни сидели те, которые
были посолиднее. Они глядели чрезвычайно сурьезно, куря люльки, даже и
тогда, когда молодежь от души смеялась какому-нибудь острому слову погонщика
или Спирида. Хома напрасно старался вмешаться в эту игру: какая-то темная
мысль, как гвоздь, сидела в его голове. За вечерей сколько ни старался он
развеселить себя, но страх загорался в нем вместе с тьмою, распростиравшеюся
по небу.
- А ну, пора нам, пан бурсак! - сказал ему знакомый седой козак,
подымаясь с места вместе с Дорошем. - Пойдем на работу.
Хому опять таким же самым образом отвели в церковь; опять оставили его
одного и заперли за ним дверь. Как только он остался один, робость начала
внедряться снова в его грудь. Он опять увидел темные образа, блестящие рамы
и знакомый черный гроб, стоявший в угрожающей тишине и неподвижности среди
церкви.
- Что же, - произнес он, - теперь ведь мне не в диковинку это диво. Оно
с первого разу только страшно. Да! оно только с первого разу немного
страшно, а там оно уже не страшно; оно уже совсем не страшно.
Он поспешно стал на крылос, очертил около себя круг, произнес несколько
заклинаний и начал читать громко, решаясь не подымать с книги своих глаз и
не обращать внимания ни на что. Уже около часу читал он и начинал несколько
уставать и покашливать. Он вынул из кармена рожок и, прежде нежели поднес
табак к носу, робко повел глазами на гроб. Сердце его захолонуло.
Труп уже стоял перед ним на самой черте и вперил на него мертвые,
позеленевшие глаза. Бурсак содрогнулся, и холод чувствительно пробежал по
всем его жилам. Потупив очи в книгу, стал он читать громче свои молитвы и
заклятья и слышал, как труп опять ударил зубами и замахал руками, желая
схватить его. Но, покосивши слегка одним глазом, увидел он, что труп не там
ловил его, где стоял он, и, как видно, не мог видеть его. Глухо стала
ворчать она и начала выговаривать мертвыми устами страшные слова; хрипло
всхлипывали они, как клокотанье кипящей смолы. Что значили они, того не мог
бы сказать он, но что-то страшное в них заключалось. Философ в страхе понял,
что она творила заклинания.
Ветер пошел по церкви от слов, и послышался шум, как бы от множества
летящих крыл.