Золотусский Игорь. Игорь Золотусский. Гоголь — Страница 20

Никто не мог уйти от возмездия, ни одна душа не могла скрыться от
суда -- от наказания и благодарности, ибо все дела и помышления видел тот,
кто сойдет вершить суд, и даже то проницал он в человеке, что сам человек не
знал о себе.
Это ощущение, что кто-то все видит и все знает о тебе, кто более тебя
самого понимает тебя и справедливо судит о твоих поступках, и было
ощущением, которое не могли внушить Никоше ни стояние в церкви, ни
"противное ревение дьячков". "На все глядел я бесстрастными глазами: я ходил
в церковь потому, что мне приказывали или носили меня; но, стоя в ней, я
ничего не видел, кроме риз попа... Я крестился потому, что видел, что все
крестятся..."
Вглядываясь в мальчика Гоголя, мы видим в нем способность к
состраданию, к пониманию боли другого существа, к участию. Он отзывчив, хотя
и самолюбив, он весь готов раствориться в жалости к старости, к бедности, к
слабости, хотя гордость часто и отдаляет его от людей. Но, как правило,
сострадание берет верх. Что-то растопляется в нем -- и он спешит навстречу
призыву близкого, будь то отец, мать, бабушка, дедушка, брат, сестры или
чужие люди, просящие о помощи.
В Васильевке привечали больных и слабых. Никому не отказывали в куске
хлеба, в кружке кваса -- вкусного грушевого кваса, который особенно любил
Гоголь, -- а то и в чарке горилки. Дом был открыт для людей, но наряду с
простодушием, открытостью Васильевского уклада жизни присутствовало в нем и
нечто иное -- то, что возбуждалось приездами родственника-генерала или
возвращениями из отлучек в Кибинцы. Дыханье кибинецкого "света" заражало
родителей Гоголя. Считалось неприличным обнаружить свои чувства, неприличным
жить так, как все живут, -- они все-таки были не такие, как все, и это
должны были видеть те, кому следовало это видеть.





7


Свои чувства Гоголь рано научился доверять бумаге, Мать называла его
стихи каракулями, оп писал их в подражание тем, которые слышал. Они вместе с
первыми рисунками Никоши, в которых он старался котировать природу, стали
выражением его внутренней жизни, того не известного никому мира, который уже
существовал в нем. Его художественная фантазия вылилась и в удививший всех
талант передразнивания, который заметили в нем сызмальства.
Кто бы из новых лиц ни появлялся в Васильевке, он был тут же
воспроизведен и повторен в своих привычках, жестах, мимике. Гоголь уже тогда
умел ловить человека, улавливать его по двум-трем чертам и из этих черт,
отобранных его наблюдательным глазом, лепить образ. То он брался
представлять двоюродных дядюшек Павла Петровича и Петра Петровича
Косяровских -- добродушных увальней, то угрюмого родственника попа Савву
Яновского из Олиферовки, то двоюродную бабку Екатерину Ивановну, любившую
прятать у себя в комнате старые пуговицы, огарки свечей, тряпки.