Золотусский Игорь. Игорь Золотусский. Гоголь — Страница 19

Гоголи ходили в церковь, молились, читали Евангелие. Но верили и в
приметы, в гадания, в пророчества снов, в голоса, раздающиеся с неба и
предсказывающие судьбу.
То была вера в судьбу -- в суд божий.
Ни одно происшествие не происходило без объяснения его особого значения
или заключенного в нем намека. В вере не было равнодушия, хотя была и
привычка.
Мальчик Гоголь уже в те годы чувствовал, как взрослый, и это
подтверждает история, которую записала с его слов близкий друг его
Александра Осиповна Смирнова-Россет.
Гоголь рассказывал ей, что однажды родители уехали и оставили его дома.
Он был совсем один -- слуги улеглись спать, сестры тоже разошлись по своим
комнатам, а гостей и родственников в ту пору в Васильевне не было. Он сидел
на диване в гостиной и уныло смотрел в окно. За окном было темно. Тишина
стояла такая, что казалось: не только люди, но и все уснуло вокруг. Эта
странная тишина, которую он вначале не замечал, вдруг коснулась его уха, а
потом и сознания, и ему сделалось страшно. Неожиданно раздался бой старинных
часов. Они резко проскрежетали и стали отбивать время.
"В ушах шумело, -- говорил Смирновой Гоголь, -- что-то надвигалось и
уходило куда-то. Верите ли, мне уже тогда казалось, что стук маятника был
стуком времени, уходящем в вечность . Вдруг раздалось слабое мяуканье
кошки... Я никогда не забуду, как она шла, потягиваясь, и мягкие лапы слабо
постукивали о половицы когтями, зеленые глаза искрились недобрым светом...
Мне стало жутко. Я вскарабкался на диван и прижался к стене..."
Кошку эту Никоша утопил в пруду. Он отнес ее туда по ночному парку и,
когда из-за туч выглянула луна, бросил ее в воду в лунный след. Кошка сразу
не утонула, она пыталась выплыть, мяукала, он, схвативши какую-то палку,
отталкивал ее от берега. Наконец мяуканье прекратилось, и вода ровно
сомкнулась над бедным животным.
Здесь, как и в случаях, особо не оговоренных, выделено автором.

И тогда ему стало еще страшнее. "Мне казалось, я утопил человека", --
вспоминал Гоголь. Ему стало жаль кошку, жаль себя, он заплакал, плач перешел
в рыдания: вернувшиеся родители нашли его на полу истерзанного и всего в
слезах. Узнавши, в чем дело, Василий Афанасьевич больно выпорол сына, и боль
наказания освободила его -- истерика прекратилась.
Этот случай глубоко запал Гоголю в память. Дело было не в наказании, не
в физической боли наказания, а в той боли души, которую он, казалось, телом
чувствовал. Раскаяние, мысль о страшном и непоправимом преступлении, какое
он совершил, о собственной жестокости, унижавшей его, были больней.
Они и были возмездием за совершенное.
Идея возмездия поразила его и в рассказе маменьки о Страшном суде.
Страшны были муки грешников, страшна неизбежность и неотвратимость суда -- и
радостно-светел покой, который ожидал тех, кто сохранит в душе своей
чистоту.