Золотусский Игорь. Игорь Золотусский. Гоголь — Страница 15

-- Соколоньку, сыну, чини мою волю, -- просила его мать,





-- Продай коня вороного, вернися до дому.





-- Соколихо, мати, -- отвечал сын, -- коня не продати,





Мому коню вороному треба сенца дати.





Соколоньку, сыну, рыб нам не ловити,





Нечего нам ести -- голодом сидети.





Соколихо, мати, пусти погуляти,





Буду гулять да гуляти, доленьки шукати.





Соколоньку, сынку, хиба ж теперь время?





Время, мати, время, орлу -- раз-то время...


Нет, не было силы, которая могла бы удержать казака на привязи, даже на
привязи любви и тепла домашнего. Не доля ему хозяйствовать и наживать добро,
доля его -- тратить, тратить себя в походах, в разгуле души, которая,
кажется, ищет сил обнять этот манящий ее простор.
Давно уже не было на миргородской земле тех казаков, о которых пелось в
песнях. Были оседлые хлебопашцы, вольные мужики или потомки гуляк запорожцев
-- столбовые дворяне, владельцы пашен, скота, лугов, птицы. В их домах и
хатах если и висели пистолет или шашка, то только как украшение, и никуда
они не ездили -- разве что на выборы в уезд или на ярмарку.
Только чумаки проезжали иногда через Васильевку -- везли в Крым соль --
и всегда останавливались у ворот, просили напиться, спрашивали, не нужен ли
хозяевам их товар. Волы их были сонные, облепленные мухами, они лениво
обмахивались хвостами, бока их были залеплены навозом и колючками, и сами
чумаки смотрели хитро из-под своих бараньих шапок -- не так, как в песне.
Все же выходил Никоша провожать их и долго следил взглядом, как пересекают
они запруду, поднимаются на косогор и растворяются там в дрожании степного
марева.
Ему чудилось, что он слышит гул земли, когда приникал он чутким ухом к
ней в открытой степи, где его никто не видел и где, несмотря на пенье птиц,
шелест травы, было так тихо, как в пустыне. То ли стучали копыта каких-то
сказочных, некогда пронесшихся здесь коней, то ли стучало его собственное
сердце, замирая от неизвестности, -- то были таинственные и сокровенные
минуты, которых он никому не поверял. Даже в саду, когда затихало все в доме
в послеобеденном сне и он один оставался среди деревьев, раздавался некий
зов, который вдруг заставлял сильно биться сердце и уносил прочь
воображение. "Признаюсь, -- писал Гоголь, -- мне всегда был страшен этот
таинственный зов. Я помню, что в детстве я часто его слышал: иногда вдруг
позади меня кто-то явственно произносил мое имя.