Невский проспект — Страница 24

Таков был характер благородного Шиллера, который наконец был
приведен в чрезвычайно затруднительное положение. Хотя он был флегматик и
немец, однако ж поступки Пирогова возбудили в нем что-то похожее на
ревность. Он ломал голову и не мог придумать, каким образом ему избавиться
от этого русского офицера. Между тем Пирогов, куря трубку в кругу своих
товарищей, - потому что уже так провидение устроило, что где офицеры, там и
трубки, - куря трубку в кругу своих товарищем, намекал значительно и с
приятною улыбкою об интрижке с хорошенькою немкою, с которою, по словам его,
он уже совершенно был накоротке и которую он на самом деле едва ли не терял
уже надежды преклонить на свою сторону.
В один день прохаживался он по Мещанской, поглядывая на дом, на котором
красовалась вывеска Шиллера с кофейниками и самоварами; к величайшей радости
своей, увидел он головку блондинки, свесившуюся в окошко и разглядывавшую
прохожих. Он остановился, сделал ей ручкою и сказал: "Гут морген!" Блондинка
поклонилась ему как знакомому.
- Что, ваш муж дома?
- Дома, - отвечала блондинка.
- А когда он не бывает дома?
- Он по воскресеньям не бывает дома, - сказала глупенькая блондинка.
"Это недурно, - подумал про себя Пирогов, - этим нужно
воспользоваться".
И в следующее воскресенье как снег на голову явился пред блондинкою.
Шиллера действительно не было дома. Хорошенькая хозяйка испугалась; но
Пирогов поступил на этот раз довольно осторожно, обошелся очень почтительно
и, раскланявшись, показал всю красоту своего гибкого перетянутого стана. Он
очень приятно и учтиво шутил, но глупенькая немка отвечала на все
односложными словами. Наконец, заходивши со всех сторон и видя, что ничто не
может занять ее, он предложил ей танцевать. Немка согласилась в одну минуту,
потому что немки всегда охотницы до танцев. На этом Пирогов очень много
основывал свою надежду: во-первых, это уже доставляло ей удовольствие,
во-вторых, это могло показать его торнюру и ловкость, в-третьих, в танцах
ближе всего можно сойтись, обнять хорошенькую немку и проложить начало
всему; короче, он выводил из этого совершенный успех. Он начал какой-то
гавот, зная, что немкам нужна постепенность. Хорошенькая немка выступила на
средину комнаты и подняла прекрасную ножку. Это положение так восхитило
Пирогова, что он бросился ее целовать. Немка начала кричать и этим еще более
увеличила свою прелесть в глазах Пирогова; он ее засыпал поцелуями. Как
вдруг дверь отворилась, и вошел Шиллер с Гофманом и столяром Купцом. Все эти
достойные ремесленники были пьяны как сапожники.
Но я предоставляю самим читателям судить о гневе и негодовании Шиллера.
- Грубиян!- закричал он в величайшем негодовании, - как ты смеешь
целовать мою жену? Ты подлец, а не русский офицер.