Гоголь Николай Васильевич. Литературные мемуары. Гоголь в воспоминаниях современников. (Часть Ii)

Некоторые из них, обязанные ему чем-нибудь в жизни, даже гадали по
нем, ставя на ночь пустой поливянный горшок и сажая в него паука. Об этом
мне передала мать Гоголя, которую все соседи близко знали и любили. По
местному поверью, если паук вылезет ночью из горшка с выпуклыми, скользкими
стенками, то человек, по котором гадают, жив и возвратится. Паук, на
которого хуторянами было возложено решить, жив ли Рудый Панько, ночью заткал
паутиною бок горшка и по ней вылез; но Гоголь, к огорчению гадавших, не
возвратился.
Хутор Яновщина выглянул, наконец, между двух зеленых, отлогих холмов. С
дороги стала видна на широкой поляне каменная церковь с зеленою крышей. За
церковью, спадая в долину, виднелись белые избы хутора, вперемежку с садами;
слева от церкви -- левада, род огромного огорода, обсаженная со стороны
хутора липами и вербами. Ограда церкви -- сквозная, в виде решетки, из
окрашенных желтою и белою краскою кирпичей. На пути к церкви, примыкая к
избам хутора, виднелась другая ограда. За нею показался господский
деревянный дом с красною деревянною крышею, в один этаж; направо от него --
флигель, налево -- хозяйские постройки: кухня, амбар и конюшня. За домом,
спускаясь к болотистому логу, зеленел старый, тенистый сад; за садом
виднелись вырытые в долине пруды; за ними -- неоглядные зеленые равнины
украинской степи. Пруды вырыл отец Гоголя, бывший усердным хозяином.
Я въехал во двор. По его траве бегали дворовые ребятишки. Телега
остановилась у крыльца. Я встал, отряхая с себя густую дорожную пыль. Никто
не слышал стука телеги, и я тщетно посматривал, к кому обратиться с вопросом
о хозяевах. Все было тихо. Чуть шелестели листья ясеней у садовой ограды.
Звонко куковала кукушка в деревьях за церковью. Я вошел в дом. Меня
встретили в трауре мать и две девицы -- сестры покойного Гоголя, Анна
Васильевна и Ольга Васильевна. Его третья сестра, Елизавета Васильевна, при
его жизни, минувшею осенью, вышла замуж за г. <Вл. И.> Быкова и тогда
находилась в Киеве. Я вручил матери Гоголя письмо Бодянского. После первых
приветствий, мне дали умыться, переодеться, закусить. В гостиной, за чаем,
меня осыпали вопросами о моих осенних встречах с Николаем Васильевичем.
Оказалось, что Шевырев, видевшийся с Бодянским после моего проезда через
Москву, предупредил мать Гоголя о моем заезде, и меня здесь уже ожидали. Эти
черные шерстяные платья, эти полные горькой скорби лица и эти слезы близких
великого писателя потрясли меня до глубины души. Марья Ивановна, мать
Гоголя, говорила о сыне с глубоким, почти суеверным благоговением.
-- Моего сына, -- сказала она, отирая слезы, -- знал сам государь и за
его писательство велел считать его на службе и отпускать ему жалованье
³³⁹. Не пожил покойный, не послужил родине!
-- Ваш сын долго отсутствовал за границей?
-- Почти восемнадцать лет; но он и там служил пером своей родине.