Гоголь Николай Васильевич. А. Воронский. Гоголь

Да после этого ни один
иностранец к нам не приедет"...
"Я не рассказываю вам о других мелких замечаниях, так-то, в одном
месте сказано, что один помещик разорился, убирая себе дом в Москве в
модном вкусе... "Да, ведь и государь строит в Москве дворец!" - сказал
цензор Каченовский...
Вот вам вся история. Она почти невероятна, а для меня вдобавку
подозрительна. Подобной глупости нельзя предположить в человеке... У меня,
вы сами знаете, все мои средства и все мое существование заключены в моей
поэме. Дело клонится к тому, чтобы вырвать у меня последний кусок хлеба,
выработанный семью годами самоотвержения, отчуждения от мира и всех его
выгод". (К П. А. Плетневу, 1842 год, 7 января, Москва.)
Чувствуется прежний Гоголь с его злыми и колючими нападками на "Наше
аристократство", на глупых цензоров, на петербургских свиней и шпионов,
Гоголь, который в письме Погодину утверждал: "Чем знатнее, чем выше класс,
тем он г..ее. А, доказательство - наше время". Нет ханжества, елейности,
нудных и высокопарных поучений; заботы и "сильные чувства России" и
проповеди об особом высоком, водительском ее назначении. Гоголь возвращен к
действительности. Надо признать также: "их превосходительства", хлыщи,
шелкоперы, маменькины и папенькины сынки, искатели смачных мест, ожиревшие
и обрюзгшие владельцы поместий нашли самое уязвимое место, куда надо было
поразить писателя: пусть не высмеивает "столпов" и хранителей устоев.
Началась борьба Гоголя с цензурой за кровное детище, за дело всей
жизни. Самочувствие Гоголя резко ухудшается; он одеревенел, ошеломлен, он
ждет не дождется весны, когда можно будет уехать опять в Рим и там
помереть. Балабиной он пишет:
"Вы уже знаете, какую глупую роль играет моя странная фигура в нашем
родном омуте, куда не знаю, за что попал. С того времени, как только
ступила моя нога на родную землю, мне кажется, как будто я очутился на
чужбине. Вижу знакомые родные лица, но они, мне кажется, не здесь родились,
а где-то их в другом месте, кажется, видел; и много глупостей, непонятных
мне самому, чудится в моей ошеломленной голове. Но что ужасно - что в этой
голове нет ни одной мысли, и если вам нужен теперь болван для того, чтобы
надевать на него вашу шляпку, или чепчик, то я весь к вашим услугам". (1842
г.)
Николай Васильевич жалуется на припадки, напоминающие ему худшие
времена. И все же он ведет себя необыкновенно искусно и практично. Рукопись
он пересылает с Белинским в Петербург; Одоевского просит употребить все
усилия, чтобы она попала в руки Николая I: он надеется на "монаршую
милость". Мобилизует друзей, дает им советы, указания; Плетнева уговаривает
направить рукопись для подписания Очкину, Прокоповичу поручает
"наведываться"; добивается, чтобы попечитель московского учебного округа
Строганов в Москве принимает его сторону.