Гоголь Николай Васильевич. А. Воронский. Гоголь

Министру просвещения С. С.
Уварову и кн. Дондукову-Корсакову посылаются красноречивые прошения.
Превосходно зная чиновную бюрократию, Гоголь в своих письмах и
ходатайствах ничего не говорит о своем мастерстве, о художественных
достоинствах произведения: начальство этим не тронешь; он указывает, он
обращает внимание на то, что у него отнимается последний кусок хлеба; без
средств существования, больной иногда лежит по две, по три недели
неподвижно в своей комнате, - так уверяет он сиятельных и превосходительных
особ. "Я знаю, - пишет он Дондукову-Корсакову, - душа у вас благородная...
дело мое право, и вы никогда не захотите обидеть человека, который в чистом
порыве души сидел несколько лет за своим трудом, для него, пожертвовал
всем, терпел и перенес много нужды и горя и который ни в коем случае не
позволил бы себе написать ничего противного правительству, уже и так меня
глубоко облагодетельствовавшему".
Иногда он пугает заматерелых бюрократов судов потомства, взывает к
чувствам заступника и мецената, к великодушию русского вельможи: не
стесняется пускать в ход самую грубую лесть, не скупится на самые
жалостливые слова, унижается; но за всем этим нет-нет да блеснет презрение
к спесивой знати, ненависть, сознание правоты гения, которому какою угодно
ценой надо пробить дорогу самому дорогому своему детищу. Нельзя без чувства
глубокого волнения читать переписку Гоголя тех дней, эти мольбы не томить
его с ответами, что с рукописью, как подвигается дело, - уверения, будто он
уже раздумал печатать поэму и вместо нее готов послать статью в семь
листов, какой у него не было. Гоголю уже кажется, что о нем забыли,
приятели о нем нисколько не заботятся; Белинский - неверный человек,
остальные не лучше.
В Петербурге и в Москве бродят слухи, что Гоголь - при смерти.
Строганов обращается с просьбой к шефу жандармов Бенкендорфу: "Гоголь, один
из самых известных писателей, находится в очень тяжелом положении, умирает
с голоду и впал в отчаяние в виду запрещения московской цензурой его поэмы
"Мертвые души". Бенкендорф в свою очередь уведомляет Николая: Гоголь не
имеет даже дневного пропитания, нельзя ли ему выдать пособие пятьсот рублей
серебром; царь соглашается выдать пособие.
Январь и февраль проходят в хлопотах, в нетерпеливых ожиданиях, в
сменах надежды и отчаянья. Наконец, 9 марта 1842 года цензор Никитенко
разрешает печатать поэму. Но этим, однако, мытарства Гоголя не
прекращаются: рукопись застревает где-то в недрах почтамта: не то ее читает
любитель российской словесности вроде почмейстера из "Ревизора", не то ее
обнюхивают крысы в черных кабинетах Третьего отделения. Гоголь получает
извещение, рукопись ему выслана, идут дни, недели, Гоголь не знает, что и
подумать, мучается; рукописи все нет.