Гоголь Николай Васильевич. А. Воронский. Гоголь

Многие боялись тогда
открыто сближаться с "неистовым Виссарионом", предпочитая втайне питаться
его замечательными статьями и обзорами. В числе таких благоразумных и
осторожных людей находился и Гоголь. Он избегал говорить о нем: московские
друзья славянофилы к Белинскому относились отрицательно и Гоголь это
учитывал. Отдаляли Гоголя от Белинского и все более резко намечавшиеся
различия в их общественных взглядах. Однако, в нужную минуту все это не
помешало Гоголю обратиться к Белинскому за содействием. Скрывая от друзей,
сторонкой Гоголь несколько раз видится с Белинским.
Поэму в Москве запрещает цензура. Гоголь в отчаяньи. Он пишет
Плетневу: "Удар для меня никак неожиданный: запрещают мою рукопись. Я отдаю
сначала ее цензору Снегиреву... Снегирев через два дня объявляет мне
торжественно, что рукопись он находит совершенно благонамеренной... Это
самое он объявил и другим. Вдруг Снегирева сбил кто-то с толку, и я узнаю,
что он представляет мою рукопись в комитет. Комитет принимает ее таким
образом, как будто уже был приготовлен заранее и был настроен разыграть
комедию: ибо обвинения, все без исключения, были комедия в высшей степени.
Как только, занимавший место президента, Голохвастов услышал название
"Мертвые души", - закричал голосом древнего римлянина: "Нет, этого я
никогда не позволю: душа бывает бессмертна; мертвой души не может быть;
автор вооружается против бессмертия"... Как только взял он в толк и взяли в
толк вместе с ним другие цензоры, что мертвые значит ревизские души,
произошла еще большая кутерьма: - Нет! - закричал председатель и за ним
половина цензоров: - этого и подавно нельзя позволить, хотя бы в рукописи
ничего не было, а стояло только одно слово: ревизская душа; уж этого нельзя
позволить, это значит против крепостного права. - Наконец сам Снегирев
увидел, что дело зашло уже очень далеко... Но ничего не помогло.
- Предприятие Чичикова, - стали кричать все, - есть уже уголовное
преступление! - "Да, впрочем, и автор не оправдывает его", - заметил мой
цензор. "Да, не оправдывает, а вот он выставляет его теперь, и пойдут
другие брать пример и покупать мертвые души". - Вот какие толки! Это толки
цензоров-азиатцев, то есть людей старых, выслужившихся и сидящих дома.
Теперь следуют толки цензоров - европейцев; возвратившихся из-за границы,
людей молодых. "Что вы ни говорите, а цена, которую дает Чичиков (сказал
один из таких цензоров, именно Крылов), цена два с полтиною, которою он
дает за душу, возмущает душу. Человеческое чувство вопиет против этого;
хотя, конечно, эта цена дается только за одно имя, написанное на бумаге, но
все же это имя душа, душа человеческая; она жила, существовала. Этого ни во
Франции, ни в Англии и нигде нельзя позволить.