Гоголь Николай Васильевич. Литературные мемуары. Гоголь в воспоминаниях современников. (Часть Ii)

Было около полудня. Радость предстоявшей встречи несколько, однако,
затемнялась для меня слухами, которые в то время ходили о Гоголе, по поводу
изданной незадолго перед тем его известной книги "Выбранные места из
переписки с друзьями". Я невольно припоминал злые и ядовитые нападки,
которыми тогдашняя руководящая критика преследовала эту книгу. Белинский в
ту пору был нашим кумиром, а он первый бросил камнем в Гоголя за его
"Переписку с друзьями". По рукам в Петербурге ходило в списках его
неизданное письмо к Гоголю, где знаменитый критик горячо и беспощадно
бичевал автора "Мертвых душ", укоряя его в измене долгу писателя и
гражданина.
Хотя обвинения Белинского для меня смягчались в кружке тогдашнего
ректора Петербургского университета П. А. Плетнева, друга Пушкина и
Жуковского, отзывами иного рода, тем не менее я и мои товарищи-студенты,
навещавшие Плетнева, не могли вполне отрешиться от страстной и подкупающей
своим красноречием критики Белинского. Плетнев, защищая Гоголя, делал что
мог. Он читал нам, студентам, письма о Гоголе живших в то время в чужих
краях Жуковского и князя Вяземского, объяснял эти письма и советовал нам, не
поддаваясь нападкам врагов Гоголя, самостоятельно решить вопрос, прав ли был
Гоголь, издавая то, о чем он счел долгом открыто высказаться перед родиной?
-- "Его зовут фарисеем и ренегатом, -- говорил нам Плетнев, -- клянут его,
как некоего служителя мрака и лжи, оглашают его, наконец, чуть не
сумасшедшим... И за что же? За то, что, одаренный гением творчества, родной
писатель-сатирик дерзнул глубже взглянуть в собственную свою душу, проверить
свои сокровенные помыслы и самостоятельно, никого не спросясь, открыто о том
поведать другим... Как смел он, создатель Чичикова, Хлестакова, Сквозника и
Манилова, пойти не по общей, а по иной дороге, заговорить о духовных
вопросах, о церкви, о вере? В сумасшедший дом его! Он -- помешанный!" -- Так
говорил нам Плетнев.
Молва о помешательстве Гоголя, действительно, в то время была
распространена в обществе. Говорили странные вещи: будто Гоголь окончательно
отрекся от своего писательского призвания, будто он постится по целым
неделям, живет, как монах, читает только ветхий и новый завет и жития святых
и, душевно болея и сильно опустившись, относится с отвращением не только к
изящной литературе, но и к искусству вообще.
Все эти мысли, по поводу Гоголя, невольно проносились в моей голове в
то время, когда извозчичьи дрожки по Никитскому бульвару везли Бодянского и
меня к дому Талызина. Одно меня несколько успокаивало: Гоголь пригласил к
себе певца-малоросса, этот певец должен был у него петь народные украинские
песни, -- следовательно, думал я, автор "Мертвых душ" не вполне еще стал
монахом-аскетом, и его душе еще доступны произведения художественного
творчества.