Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая — Страница 19

Клубы
дыму со всех труб понеслись навстречу показавшемуся солнцу.
Ярмарка зашумела. Овцы заблеяли, лошади заржали; крик гусей и
торговок понесся снова по всему табору -- и страшные толки про
красную свитку, наведшие такую робость на народ в таинственные
часы сумерек, исчезли с появлением утра.
Зевая и потягиваясь, дремал Черевик у кума, под крытым
соломою сараем, между волов, мешков муки и пшеницы, и, кажется,
вовсе не имел желания расстаться с своими грезами, как вдруг
услышал голос, так же знакомый, как убежище лени --
благословенная печь его хаты или шинок дальней родственницы,
находившийся не далее десяти шагов от его порога.
-- Вставай, вставай! -- дребезжала на ухо нежная супруга,
дергая его изо всей силы за руку.
Черевик вместо ответа надул щеки и начал болтать руками,
подражая барабанному бою.
-- Сумасшедший! -- закричала она, уклоняясь от взмаха руки
его, которою он чуть было не задел ее по лицу.
Черевик поднялся, протер немного глаза и посмотрел вокруг.
-- Враг меня возьми, если мне, голубко, не представилась
твоя рожа барабаном, на котором меня заставили выбивать зорю,
словно москаля, те самые свиные рожи, от которых, как говорит
кум...
-- Полно, полно тебе чепуху молоть! Ступай веди скорей
кобылу на продажу. Смех, право, людям: приехали на ярмарку и
хоть бы горсть пеньки продали...
-- Как же, жинка, -- подхватил Солопий, -- с нас ведь
теперь смеяться будут.
-- Ступай! ступай! с тебя и без того смеются!
-- Ты видишь, что я еще не умывался, -- продолжал Черевик,
зевая и почесывая спину и стараясь, между прочим, выиграть
время для своей лени.
-- Вот некстати пришла блажь быть чистоплотным! Когда это
за тобою водилось? Вот рушник, оботри свою маску...
Тут схватила она что-то свернутое в комок -- и с ужасом
отбросила от себя: это был красный обшлаг свитки!
-- Ступай делай свое дело, -- повторила она, собравшись с
духом, своему супругу, видя, что у него страх отнял ноги и зубы
колотились один об другой.
-- Будет продажа теперь! -- ворчал он сам себе, отвязывая
кобылу и ведя ее на площадь. -- Недаром, когда я сбирался на
эту проклятую ярмарку, на душе было так тяжело, как будто кто
взвалил на тебя дохлую корову, и волы два раза сами
поворачивали домой. Да чуть ли еще, как вспомнил я теперь, не в
понедельник мы выехали. Ну, вот и зло все!.. Неугомонен и черт
проклятый: носил бы уже свитку без одного рукава; так нет,
нужно же добрым людям не давать покою. Будь, примерно, я черт,
-- чего, оборони боже, -- стал ли бы я таскаться ночью за
проклятыми лоскутьями?
Тут философствование нашего Черевика прервано было толстым
и резким голосом. Пред ним стоял высокий цыган.