Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая — Страница 24

Только приезжает из Полтавы тот самый панич в гороховом
кафтане, про которого говорил я и которого одну повесть вы,
думаю, уже прочли, -- привозит с собою небольшую книжечку и,
развернувши посередине, показывает нам. Фома Григорьевич готов
уже был оседлать нос свой очками, но, вспомнив, что он забыл их
подмотать нитками и облепить воском, передал мне. Я, так как
грамоту кое-как разумею и не ношу очков, принялся читать. Не
успел перевернуть двух страниц, как он вдруг остановил меня за
руку.
-- Постойте! наперед скажите мне, что это вы читаете?
Признаюсь, я немного пришел в тупик от такого вопроса.
-- Как что читаю, Фома Григорьевич? вашу быль, ваши
собственные слова.
-- Кто вам сказал, что это мои слова?
-- Да чего лучше, тут и напечатано: рассказанная таким-то
дьячком.
-- Плюйте ж на голову тому, кто это напечатал! бреше,
сучий москаль. Так ли я говорил? Що то вже, як у кого черт-ма
клепки в голови! Слушайте, я вам расскажу ее сейчас.
Мы придвинулись к столу, и он начал.


Дед мой (царство ему небесное! чтоб ему на том свете елись
одни только буханцы пшеничные да маковники в меду!) умел чудно
рассказывать. Бывало, поведет речь -- целый день не подвинулся
бы с места и все бы слушал. Уж не чета какому-нибудь нынешнему
балагуру, который как начнет москаля везть(1), да еще и языком
таким, будто ему три дня есть не давали, то хоть берись за
шапку да из хаты. Как теперь помню -- покойная старуха, мать
моя, была еще жива, -- как в долгий зимний вечер, когда на
дворе трещал мороз и замуровывал наглухо узенькое стекло нашей
хаты, сидела она перед гребнем, выводя рукою длинную нитку,
колыша ногою люльку и напевая песню, которая как будто теперь
слышится мне. Каганец, дрожа и вспыхивая, как бы пугаясь чего,
светил нам в хате. Веретено жужжало; а мы все, дети, собравшись
в кучку, слушали деда, не слезавшего от старости более пяти лет
с своей печки. Но ни дивные речи про давнюю старину, про наезды
запорожцев, про вязов, про молодецкие дела Подковы, Полтора
Кожуха и Сагайдачного не занимали нас так, как рассказы про
какоенибудь старинное чудное дело, от которых всегда дрожь
проходила по телу и волосы ерошились на голове. Иной раз страх,
бывало, такой заберет от них, что все с вечера показывается бог
знает каким чудищем. Случится, ночью выйдешь за чем-нибудь из
хаты, вот так и думаешь, что на постеле твоей уклался спать
выходец с того света. И чтобы мне не довелось рассказывать
этого в другой раз, если не принимал часто издали собственную
положенную в головах свитку за свернувшегося дьявола. Но
главное в рассказах деда было то, что в жизнь свою он никогда
не лгал, и что, бывало, ни скажет, то именно так и было. Одну
из его чудных историй перескажу теперь вам.