Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая — Страница 26

Опять, как же и не взять: всякого проберет страх,
когда нахмурит он, бывало, свои щетинистые брови и пустит
исподлобья такой взгляд, что, кажется, унес бы ноги бог знает
куда; а возьмешь -- так на другую же ночь и тащится в гости
какой-нибудь приятель из болота, с рогами на голове, и давай
душить за шею, когда на шее монисто, кусать за палец, когда на
нем перстень, или тянуть за косу, когда вплетена в нее лента.
Бог с ними тогда, с этими подарками! Но вот беда -- и
отвязаться нельзя: бросишь в воду -- плывет чертовский перстень
или монисто поверх воды, и к тебе же в руки.
В селе была церковь, чуть ли еще, как вспомню, не святого
Пантелея. Жил тогда при ней иерей, блаженной памяти отец
Афанасий. Заметив, что Басаврюк и на светлое воскресение не
бывал в церкви, задумал было пожурить его -- наложить церковное
покаяние. Куды! насилу ноги унес. "Слушай, паноче! -- загремел
он ему в ответ, -- знай лучше свое дело, чем мешаться в чужие,
если не хочешь, чтобы козлиное горло твое было залеплено
горячею кутьею!" Что делать с окаянным? Отец Афанасий объявил
только, что всякого, кто спознается с Басаврюком, станет
считать за католика, врага Христовой церкви и всего
человеческого рода.
В том селе был у одного козака, прозвищем Коржа, работник,
которого люди звали Петром Безродным; может, оттого, что никто
не помнил ни отца его, ни матери. Староста церкви говорил,
правда, что они на другой же год померли от чумы; но тетка
моего деда знать этого не хотела и всеми силами старалась
наделить его родней, хотя бедному Петру было в ней столько
нужды, сколько нам в прошлогоднем снеге. Она говорила, что отец
его и теперь на Запорожье, был в плену у турок, натерпелся мук
бог знает какие и каким-то чудом, переодевшись евнухом, дал
тягу. Чернобровым дивчатам и молодицам мало было нужды до родни
его. Они говорили только, что если бы одеть его в новый жупан,
затянуть красным поясом, надеть на голову шапку из черных
смушек с щегольским синим верхом, привесить к боку турецкую
саблю, дать в одну руку малахай, в другую люльку в красивой
оправе, то заткнул бы он за пояс всех парубков тогдашних. Но то
беда, что у бедного Петруся всего-навсего была одна серая
свитка, в которой было больше дыр, чем у иного жида в кармане
злотых. И это бы еще не большая беда, а вот беда: у старого
Коржа была дочка-красавица, какую, я думаю, вряд ли доставалось
вам видывать.