«Старосветские помещики»

Гроб опустили, священник взял заступ и первый бросил горсть земли,
густой протяжный хор дьячка и двух пономарей пропел вечную память под
чистым, безоблачным небом, работники принялись за заступы, и земля уже
покрыла и сровняла яму, - в это время он пробрался вперед; все расступились,
дали ему место, желая знать его намерение. Он поднял глаза свои, посмотрел
смутно и сказал: "Так вот это вы уже и погребли ее! зачем?!" Он остановился
и не докончил своей речи.
Но когда возвратился он домой, когда увидел, что пусто в его комнате,
что даже стул, на котором сидела Пульхерия Ивановна, был вынесен, - он
рыдал, рыдал сильно, рыдал неутешно, и слезы, как река, лились из его
тусклых очей.
Пять лет прошло с того времени. Какого горя не уносит время? Какая
страсть уцелеет в неровной битве с ним? Я знал одного человека в цвете юных
еще сил, исполненного истинного благородства и достоинств, я знал его
влюбленным нежно, страстно, бешено, дерзко, скромно, и при мне, при моих
глазах почти, предмет его страсти - нежная, прекрасная, как ангел, - была
поражена ненасытною смертью. Я никогда не видал таких ужасных порывов
душевного страдания, такой бешеной, палящей тоски, такого пожирающего
отчаяния, какие волновали несчастного любовника. Я никогда не думал, чтобы
мог человек создать для себя такой ад, в котором ни тени, ни образа и
ничего, что бы сколько-нибудь походило на надежду... Его старались не
выпускать с глаз; от него спрятали все орудия, которыми бы он мог умертвить
себя. Две недели спустя он вдруг победил себя: начал смеяться, шутить; ему
дали свободу, и первое, на что он употребил ее, это было - купить пистолет.
В один день внезапно раздавшийся выстрел перепугал ужасно его родных. Они
вбежали в комнату и увидели его распростертого, с раздробленным черепом.
Врач, случившийся тогда, об искусстве которого гремела всеобщая молва,
увидел в нем признаки существования, нашел рану не совсем смертельною, и он,
к изумлению всех, был вылечен. Присмотр за ним увеличили еще более. Даже за
столом не клали возле него ножа и старались удалить все, чем бы мог он себя
ударить; но он в скором времени нашел новый случай и бросился под колеса
проезжавшего экипажа. Ему растрощило руку и ногу; но он опять был вылечен.
Год после этого я видел его в одном многолюдном зале: он сидел за столом,
весело говорил: "петит-уверт", закрывши одну карту, и за ним стояла,
облокотившись на спинку его стула, молоденькая жена его, перебирая его
марки.
По истечении сказанных пяти лет после смерти Пульхерии Ивановны я,
будучи в тех местах, заехал в хуторок Афанасия Ивановича навестить моего
старинного соседа, у которого когда-то приятно проводил день и всегда
объедался лучшими изделиями радушной хозяйки.