У Софи сегодня урок музыки. Но я всегда считала Стюарта и Оливера противоположными полюсами чего-то... взросления пожалуй. Стюарт думал, что повзрослеть значит заня..
I would whisper it into the ears of women, of mothers. I would run through the streets saying it over and over. My tongue would be torn loose--it would rattle against my teeth...
Люди естественные, разумные, существующие и все-таки -- жители миров других измерений. Индейцы Гватемалы, словно творения вымысла, нарисованные, выши..
Нельзя сказать, чтобы Пульхерия Ивановна слишком любила ее, но просто привязалась к ней, привыкши ее всегда видеть. Афанасий Иванович, однако ж, часто подшучивал над такою привязанностию: - Я не знаю, Пульхерия Ивановна, что вы такого находите в кошке. На что она? Если бы вы имели собаку, тогда бы другое дело: собаку можно взять на охоту, а кошка на что? - Уж молчите, Афанасий Иванович, - говорила Пульхерия Ивановна, - вы любите только говорить, и больше ничего. Собака нечистоплотна, собака нагадит, собака перебьет все, а кошка тихое творение, она никому не сделает зла. Впрочем, Афанасию Ивановичу было все равно, что кошки, что собаки; он для того только говорил так, чтобы немножко подшутить над Пульхерией Ивановной . За садом находился у них большой лес, который был совершенно пощажен предприимчивым приказчиком, - может быть, оттого, что стук топора доходил бы до самых ушей Пульхерии Ивановны. Он был глух, запущен, старые древесные стволы были закрыты разросшимся орешником и походили на мохнатые лапы голубей. В этом лесу обитали дикие коты. Лесных диких котов не должно смешивать с теми удальцами, которые бегают по крышам домов. Находясь в городах, они, несмотря на крутой нрав свой, гораздо более цивилизированы, нежели обитатели лесов. Это, напротив того, большею частию народ мрачный и дикий; они всегда ходят тощие, худые, мяукают грубым, необработанным голосом. Они подрываются иногда подземным ходом под самые амбары и крадут сало, являются даже в самой кухне, прыгнувши внезапно в растворенное окно, когда заметят, что повар пошел в бурьян. Вообще никакие благородные чувства им не известны; они живут хищничеством и душат маленьких воробьев в самых их гнездах. Эти коты долго обнюхивались сквозь дыру под амбаром с кроткою кошечкою Пульхерии Ивановны и наконец подманили ее, как отряд солдат подманивает глупую крестьянку. Пульхерия Ивановна заметила пропажу кошки, послала искать ее, но кошка не находилась. Прошло три дня; Пульхерия Ивановна пожалела, наконец вовсе о ней позабыла. В один день, когда она ревизировала свой огород и возвращалась с нарванными своею рукою зелеными свежими огурцами для Афанасия Ивановича, слух ее был поражен самым жалким мяуканьем. Она, как будто по инстинкту, произнесла: "Кис, кис!" - и вдруг из бурьяна вышла ее серенькая кошка, худая, тощая; заметно было, что она несколько уже дней не брала в рот никакой пищи. Пульхерия Ивановна продолжала звать ее, но кошка стояла пред нею, мяукала и не смела близко подойти; видно было, что она очень одичала с того времени. Пульхерия Ивановна пошла вперед, продолжая звать кошку, которая боязливо шла за нею до самого забора. Наконец, увидевши прежние, знакомые места, вошла и в комнату. Пульхерия Ивановна тотчас приказала подать ей молока и мяса и, сидя перед нею, наслаждалась жадностию бедной своей фаворитки, с какою она глотала кусок за куском и хлебала молоко.
...
И вот настала зима двадцать седьмого года Мэйдзи, когда пошли усиленные
слухи о японо-китайской войне; шестнадцатого числа в обычный день
проповеди, когда настоятель вернулся в свою келью, вслед за ним вошла
изящная женщина лет тридцати четырех - тридцати пяти. В келье возле очага,
на котором стоял котел, Юноскэ чистил мандарин. Увидев его, женщина без
всяких приготовлений протянула к настоятелю просительно сложенные руки и,
подавляя дрожь в голосе, решительно сказала: "Я мать этого ребенка".
Настоятель, естественно, изумленный, некоторое время не в силах был даже с
ней поздороваться. Но женщина, не обращая на него внимания, уставившись
глазами в циновку на полу, словно затвердив наизусть, - хотя ее душевное
волнение отражалось во всем ее облике, - вежливо и обстоятельно выражала
благодарность за воспитание ребенка до того дня.
Так это продолжалось некоторое время, пока настоятель, подняв свой веер
с красными спицами, не заставил ее сначала рассказать, почему она
подкинула ребенка. Тогда, по-прежнему не поднимая глаз от циновки, женщина
рассказала следующее.
Пять лет тому назад ее муж открыл рисовую лавку на улице Тавара-мати в
Асакуса. Но не успел он получить первую прибыль, как растратил все свое
состояние, и тогда они решили потихоньку уехать в Иокогаму. Но их связывал
по рукам и ногам только что родившийся у них мальчик. Вдобавок у матери, к
несчастью, совсем не было молока, и поэтому в тот вечер, перед самым
отъездом из Токио, супруги, обливаясь слезами, подкинули младенца к
воротам храма Сингедзи.
Потом с помощью одного едва знакомого человека они, даже не пользуясь
поездом, добрались до Иокогамы, муж поступил на службу в извозное
заведение, а женщина пошла служить в лавку, и два года они работали не
покладая рук. Судьба ли тем временем повернулась к ним лицом, только летом
третьего года хозяин извозного заведения, ценя честную работу мужа,
поручил ему вести недавно открытое маленькое отделение на улице Омото-дори
в районе Хоммокухэн. Лишне говорить, что женщина сейчас же оставила свое
место и стала жить с мужем...
