«Старосветские помещики»

Я очень люблю скромную жизнь тех уединенных владетелей отдаленных
деревень, которых в Малороссии обыкновенно называют старосветскими, которые,
как дряхлые живописные домики, хороши своею пестротою и совершенною
противоположностью с новым гладеньким строением, которого стен не промыл еще
дождь, крыши не покрыла зеленая плесень и лишенное щекатурки крыльцо не
выказывает своих красных кирпичей. Я иногда люблю сойти на минуту в сферу
этой необыкновенно уединенной жизни, где ни одно желание не перелетает за
частокол, окружающий небольшой дворик, за плетень сада, наполненного
яблонями и сливами, за деревенские избы, его окружающие, пошатнувшиеся на
сторону, осененные вербами, бузиною и грушами. Жизнь их скромных владетелей
так тиха, так тиха, что на минуту забываешься и думаешь, что страсти,
желания и неспокойные порождения злого духа, возмущающие мир, вовсе не
существуют и ты их видел только в блестящем, сверкающем сновидении. Я отсюда
вижу низенький домик с галереею из маленьких почернелых деревянных
столбиков, идущею вокруг всего дома, чтобы можно было во время грома и града
затворить ставни окон, не замочась дождем. За ним душистая черемуха, целые
ряды низеньких фруктовых дерев, потопленных багрянцем вишен и яхонтовым
морем слив, покрытых свинцовым матом; развесистый клен, в тени которого
разостлан для отдыха ковер; перед домом просторный двор с низенькою свежею
травкою, с протоптанною дорожкою от амбара до кухни и от кухни до барских
покоев; длинношейный гусь, пьющий воду с молодыми и нежными, как пух,
гусятами; частокол, обвешанный связками сушеных груш и яблок и
проветривающимися коврами; воз с дынями, стоящий возле амбара; отпряженный
вол, лениво лежащий возле него, - все это для меня имеет неизъяснимую
прелесть, может быть, оттого, что я уже не вижу их и что нам мило все то, с
чем мы в разлуке. Как бы то ни было, но даже тогда, когда бричка моя
подъезжала к крыльцу этого домика, душа принимала удивительно приятное и
спокойное состояние; лошади весело подкатывали под крыльцо, кучер
преспокойно слезал с козел и набивал трубку, как будто бы он приезжал в
собственный дом свой; самый лай, который поднимали флегматические барбосы,
бровки и жучки, был приятен моим ушам. Но более всего мне нравились самые
владетели этих скромных уголков, старички, старушки, заботливо выходившие
навстречу. Их лица мне представляются и теперь иногда в шуме и толпе среди
модных фраков, и тогда вдруг на меня находит полусон и мерещится былое. На
лицах у них всегда написана такая доброта, такое радушие и чистосердечие,
что невольно отказываешься, хотя, по крайней мере, на короткое время, от
всех дерзких мечтаний и незаметно переходишь всеми чувствами в низменную бу-
колическую жизнь.