«Старосветские помещики»

Когда я подъехал ко двору, дом
мне показался вдвое старее, крестьянские избы совсем легли набок - без
сомнения, так же, как и владельцы их; частокол и плетень в дворе были совсем
разрушены, и я видел сам, как кухарка выдергивала из него палки для затопки
печи, тогда как ей нужно было сделать только два шага лишних, чтобы достать
тут же наваленного хвороста. Я с грустью подъехал к крыльцу; те же самые
барбосы и бровки, уже слепые или с перебитыми ногами, залаяли, поднявши
вверх свои волнистые, обвешанные репейниками хвосты. Навстречу вышел старик.
Так это он! я тотчас же узнал его; но он согнулся уже вдвое против прежнего.
Он узнал меня и приветствовал с тою же знакомою мне улыбкою. Я вошел за ним
в комнаты; казалось, все было в них по-прежнему; но я заметил во всем
какой-то странный беспорядок, какое-то ощутительное отсутствие чего-то;
словом, я ощутил в себе те странные чувства, которые овладевают нами, когда
мы вступаем в первый раз в жилище вдовца, которого прежде знали нераздельным
с подругою, сопровождавшею его всю жизнь. Чувства эти бывают похожи на то,
когда видим перед собою без ноги человека, которого всегда знали здоровым.
Во всем видно было отсутствие заботливой Пульхерии Ивановны: за столом
подали один нож без черенка; блюда уже не были приготовлены с таким
искусством. О хозяйстве я не хотел и спросить, боялся даже и взглянуть на
хозяйственные заведения.
Когда мы сели за стол, девка завязала Афанасия Ивановича салфеткою, - и
очень хорошо сделала, потому что без того он бы весь халат свой запачкал
соусом. Я старался его чем-нибудь занять и рассказывал ему разные новости;
он слушал с тою же улыбкою, но по временам взгляд его был совершенно
бесчувствен, и мысли в нем не бродили, но исчезали. Часто поднимал он ложку
с кашею и, вместо того чтобы подносить ко рту, подносил к носу; вилку свою,
вместо того чтобы воткнуть в кусок цыпленка, он тыкал в графин, и тогда
девка, взявши его за руку, наводила на цыпленка. Мы иногда ожидали по
несколько минут следующего блюда. Афанасий Иванович уже сам замечал это и
говорил: "Что это так долго не несут кушанья?" Но я видел сквозь щель в
дверях, что мальчик, разносивший нам блюда, вовсе не думал о том и спал,
свесивши голову на скамью.
"Вот это то кушанье, - сказал Афанасий Иванович, когда подали нам
мнишки со сметаною, - это то кушанье, - продолжал он, и я заметил, что голос
его начал дрожать и слеза готовилась выглянуть из его свинцовых глаз, но он
собирал все усилия, желая удержать ее. - Это то кушанье, которое по... по...
покой... покойни..." - и вдруг брызнул слезами. Рука его упала на тарелку,
тарелка опрокинулась, полетела и разбилась, соус залил его всего; он сидел
бесчувственно, бесчувственно держал ложку, и слезы, как ручей, как немолчно
текущий фонтан, лились, лились ливмя на застилавшую его салфетку.