«Старосветские помещики»

"Боже! - думал я, глядя на него,- пять лет всеистребляющего времени -
старик уже бесчувственный, старик, которого жизнь, казалось, ни разу не
возмущало ни одно сильное ощущение души, которого вся жизнь, казалось,
состояла только из сидения на высоком стуле, из ядения сушеных рыбок и груш,
из добродушных рассказов, - и такая долгая, такая жаркая печаль! Что же
сильнее над нами: страсть или привычка? Или все сильные порывы, весь вихорь
наших желаний и кипящих страстей - есть только следствие нашего яркого
возраста и только по тому одному кажутся глубоки и сокрушительны?" Что бы ни
было, но в это время мне казались детскими все наши страсти против этой
долгой, медленной, почти бесчувственной привычки. Несколько раз силился он
выговорить имя покойницы, но на половине слова спокойное и обыкновенное лицо
его судорожно исковеркивалось, и плач дитяти поражал меня в самое сердце.
Нет, это не те слезы, на которые обыкновенно так щедры старички,
представляющие вам жалкое свое положение и несчастия; это были также не те
слезы, которые они роняют за стаканом пуншу; нет! это были слезы, которые
текли не спрашиваясь, сами собою, накопляясь от едкости боли уже овладевшего
сердца.
Он не долго после того жил. Я недавно услышал об его смерти. Странно,
однако же, то, что обстоятельства кончины его имели какое-то сходство с
кончиною Пульхерии Ивановны. В один день Афанасий Иванович решился немного
пройтись по саду. Когда он медленно шел по дорожке с обыкновенною своею
беспечностию, вовсе не имея никакой мысли, с ним случилось странное
происшествие. Он вдруг услышал, что позади его произнес кто-то довольно
явственным голосом: "Афанасий Иванович!" Он оборотился, но никого совершенно
не было, посмотрел во все стороны, заглянул в кусты - нигде никого. День был
тих, и солнце сияло. Он на минуту задумался: лицо его как-то оживилось, и он
наконец произнес: "Это Пульхерия Ивановна зовет меня!"
Вам, без сомнения, когда-нибудь случалось слышать голос, называющий вас
по имени, который простолюдины объясняют тем, что душа стосковалась за
человеком и призывает его, и после которого следует неминуемо смерть.
Признаюсь, мне всегда был страшен этот таинственный зов. Я помню, что в
детстве часто его слышал: иногда вдруг позади меня кто-то явственно
произносил мое имя. День обыкновенно в это время был самый ясный и
солнечный; ни один лист в саду на дереве не шевелился, тишина была мертвая,
даже кузнечик в это время переставал кричать; ни души в саду; но, признаюсь,
если бы ночь самая бешеная и бурная, со всем адом стихий, настигла меня
одного среди непроходимого леса, я бы не так испугался ее, как этой ужасной
тишины среди безоблачного дня. Я обыкновенно тогда бежал с величайшим
страхом и занимавшимся дыханием из сада, и тогда только успокоивался, когда
попадался мне навстречу какой-нибудь человек, вид которого изгонял эту
страшную сердечную пустыню.