Портрет — Страница 38

- Остановись, ради бога! - сказал приятель, удержав его, - отдай его уж
лучше мне, если он тебе до такой степени колет глаз.
Отец сначала упорствовал, наконец согласился, и весельчак, чрезвычайно
довольный своим приобретением, утащил портрет с собою.
По уходе его отец мой вдруг почувствовал себя спокойнее. Точно как
будто бы вместе с портретом свалилась тяжесть с его души. Он сам изумился
своему злобному чувству, своей зависти и явной перемене своего характера.
Рассмотревши поступок свой, он опечалился душою и не без внутренней скорби
произнес:
- Нет, это бог наказал меня; картина моя поделом понесла посрамленье.
Она была замышлена с тем, чтобы погубитъ брата. Демонское чувство зависти
водило моею кистью, демонское чувство должно было и отразиться в ней.
Он немедленно отправился искать бывшего ученика своего, обнял его
крепко, просил у него прощенья и старался сколько мог загладить пред ним
вину свою. Работы его вновь потекли по-прежнему безмятежно; но задумчивость
стала показываться чаще на его лице. Он больше молился, чаще бывал молчалив
и не выражался так резко о людях; самая грубая наружность его характера
как-то умягчилась. Скоро одно обстоятельство еще более потрясло его. Он уже
давно не видался с товарищем своим, выпросившим у него портрет. Уже
собирался было идти его проведать, как вдруг он сам вошел неожиданно в его
комнату. После нескольких слов и вопросов с обеих сторон он сказал:
- Ну, брат, недаром ты хотел сжечь портрет. Черт его побери, в нем есть
что-то странное... Я ведьмам не верю, но, воля твоя: в нем сидит нечистая
сила...
- Как? - сказал отец мой.
- А так, что с тех пор как повесил я к себе его в комнату, почувствовал
тоску такую... точно как будто бы хотел кого-то зарезать. В жизнь мою я не
знал, что такое бессонница, а теперь испытал не только бессонницу, но сны
такие... я и сам не умею сказать, сны ли это или что другое: точно домовой
тебя душит, и все мерещится проклятый старик. Одним словом, не могу
рассказать тебе моего состояния. Подобного со мной никогда не бывало. Я
бродил как шальной все эти дни: чувствовал какую-то боязнь, неприятное
ожиданье чего-то. Чувствую, что не могу сказать никому веселого и искреннего
слова; точно как будто возле меня сидит шпион какой-нибудь. И только с тех
пор, как отдал портрет племяннику, который напросился на него, почувствовал,
что с меня вдруг будто какой-то камень свалился с плеч: вдруг почувствовал
себя веселым, как видишь. Ну, брат, состряпал ты черта!
Во время этого рассказа отец мой слушал его с неразвлекаемым вниманием
и наконец спросил:
- И портрет теперь у твоего племянника?
- Куда у племянника! не выдержал, - сказал весельчак, - знать, душа
самого ростовщика переселилась в него: он выскакивает из рам, расхаживает по
комнате; и то, что рассказывает племянник, просто уму непонятно.