Портрет — Страница 36

Окна, как нарочно, были
заставлены и загромождены снизу так, что давали свет только с одной
верхушки. "Черт побери, как теперь хорошо осветилось его лицо!" - сказал он
про себя и принялся жадно писать, как бы опасаясь, чтобы как-нибудь не
исчезло счастливое освещение. "Экая сила! - повторил он про себя. - Если я
хотя вполовину изображу его так, как он есть теперь, он убьет всех моих
святых и ангелов; они побледнеют пред ним. Какая дьявольская сила! он у меня
просто выскочит из полотна, если только хоть немного буду верен натуре.
Какие необыкновенные черты!" - повторял он беспрестанно, усугубляя рвенье, и
уже видел сам, как стали переходить на полотно некоторые черты. Но чем более
он приближался к ним, тем более чувствовал какое-то тягостное, тревожное
чувство, непонятное себе самому. Однако же, несмотря на то, он положил себе
преследовать с буквальною точностью всякую незаметную черту и выраженье.
Прежде всего занялся он отделкою глаз. В этих глазах столько было силы, что,
казалось, нельзя бы и помыслить передать их точно, как были в натуре. Однако
же во что бы то ни стало он решился доискаться в них последней мелкой черты
и оттенка, постигнуть их тайну... Но как только начал он входить и
углубляться в них кистью, в душе его возродилось такое странное отвращенье,
такая непонятная тягость, что он должен был на несколько времени бросить
кисть и потом приниматься вновь. Наконец уже не мог он более выносить, он
чувствовал, что эти глаза вонзались ему в душу и производили в ней тревогу
непостижимую. На другой, на третий день это было еще сильнее. Ему сделалось
страшно. Он бросил кисть и сказал наотрез, что не может более писать с него.
Надобно было видеть, как изменился при этих словах странный ростовщик. Он
бросился к нему в ноги и молил кончить портрет, говоря, что от сего зависит
судьба его и существование в мире, что уже он тронул своею кистью его живые
черты, что если он передаст их верно, жизнь его сверхъестественною силою
удержится в портрете, что он чрез то не умрет совершенно, что ему нужно
присутствовать в мире. Отец мой почувствовал ужас от таких слов: они ему
показались до того странны и страшны, что он бросил и кисти и палитру и
бросился опрометью вон из комнаты.
Мысль о том тревожила его весь день и всю ночь, а поутру он получил от
ростовщика портрет, который принесла ему какая-то женщина, единственное
существо, бывшее у него в услугах, объявившая тут же, что хозяин не хочет
портрета, не дает за него ничего и присылает назад. Ввечеру того же дни
узнал он, что ростовщик умер и что собираются уже хоронить его по обрядам
его религии. Все это казалось ему неизъяснимо странно. А между тем с этого
времени оказалась в характере его ощутительная перемена: он чувствовал
неспокойное, тревожное состояние, которому сам не мог понять причины, и
скоро произвел он такой поступок, которого бы никто не мог от него ожидать.