«Мертвые души. Том первый.»

Может быть, к ним следует примкнуть
и Манилова. На взгляд он был человек видный; черты лица его были не лишены
приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару; в
приемах и оборотах его было что-то заискивающее расположения и знакомства.
Он улыбался заманчиво, был белокур, с голубыми глазами. В первую минуту
разговора с ним не можешь не сказать: "Какой приятный и добрый человек!" В
следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: "Черт знает
что такое!" - и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку
смертельную. От него не дождешься никакого живого или хоть даже заносчивого
слова, какое можешь услышать почти от всякого, если коснешься задирающего
его предмета. У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых
собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно
чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый
сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с
желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на
гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже
незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание
сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке,
тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок,
подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, -
словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было. Дома он говорил
очень мало и большею частию размышлял и думал, но о чем он думал, тоже разве
богу было известно. Хозяйством нельзя сказать чтобы он занимался, он даже
никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то само собою. Когда приказчик
говорил: "Хорошо бы, барин, то и то сделать", - "Да, недурно:, - отвечал он
обыкновенно, куря трубку, которую курить сделал привычку, когда еще служил в
армии, где считался скромнейшим, деликатнейшим и образованнейшим офицером.
"Да, именно недурно", - повторял он. Когда приходил к нему мужик и,
почесавши рукою затылок, говорил: "Барин, позволь отлучиться на работу,
по'дать заработать", - "Ступай", - говорил он, куря трубку, и ему даже в
голову не приходило, что мужик шел пьянствовать. Иногда, глядя с крыльца на
двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома
провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы
были по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные
мелкие товары, нужные для крестьян. При этом глаза его делались чрезвычайно
сладкими и лицо принимало самое довольное выражение; впрочем, все эти
прожекты так и оканчивались только одними словами. В его кабинете всегда
лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на четырнадцатой странице,
которую он постоянно читал уже два года.