«Мертвые души. Том первый.»

Тут же познакомился он с весьма обходительным и учтивым
помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем, который с
первого раза ему наступил на ногу, сказавши: "Прошу прощения". Тут же ему
всунули карту на вист, которую он принял с таким же вежливым поклоном. Они
сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно
прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию
дельному. Хотя почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки карты,
тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою
верхнюю и сохранил такое положение во все время игры. Выходя с фигуры, он
ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: "Пошла, старая
попадья!", если же король: "Пошел, тамбовский мужик!" А председатель
приговаривал: "А я его по усам! А я ее по усам!" Иногда при ударе карт по
столу вырывались выражения: "А! была не была, не с чего, так с бубен!" Или
же просто восклицания: "черви! червоточина! пикенция!" или: "пикендрас!
пичурущух! пичура!" и даже просто: "пичук!" - названия, которыми
перекрестили они масти в своем обществе. По окончании игры спорили, как
водится, довольно громко. Приезжий наш гость также спорил, но как-то
чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно
спорил. Никогда он не говорил: "вы пошли", но: "вы изволили пойти", "я имел
честь покрыть вашу двойку" и тому подобное. Чтобы еще более согласить в
чем-нибудь своих противников, он всякий раз подносил им всем свою серебряную
с финифтью табакерку, на дне которой заметили две фиалки, положенные туда
для запаха. Внимание приезжего особенно заняли помещики Манилов и Собакевич,
о которых было упомянуто выше. Он тотчас же осведомился о них, отозвавши тут
же несколько в сторону председателя и почтмейстера.е только любознательность, но и
основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них
душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже
осведомился, как имя и отчество. В немного времени он совершенно успел
очаровать их. Помещик Манилов, еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза
сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без
памяти. Он очень долго жал ему руку и просил убедительно сделать ему честь
своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать
верст от городской заставы. На что Чичиков с весьма вежливым наклонением
головы и искренним пожатием руки отвечал, что он не только с большою охотою
готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг. Собакевич тоже
сказал несколько лаконически: "И ко мне прошу", - шаркнувши ногою, обутою в
сапог такого исполинского размера, которому вряд ли где можно найти
отвечающую ногу, особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают
выводиться богатыри.