.. Потом Другое время, бал другой Ей снится: перед ней Стоит красавец молодой, Он что-то шепчет ей...
(Иствик в течение десяти лет то приходил в упадок, то становился модным городом.) Люди то приезжали в город, то уезжали. Сама Мардж, ярко нак..
от которого сохло в горле и потом обливало тело, все пространство поля покрыто было народом, куда ни обращались глаза, отягченные солнечным сверканье..
Попльвин, Кору - девица Зяблова, прочие лица были и того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского правления, потом переворотил на другую сторону: узнать, нет ли и там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попадалось. День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства. Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову был ни толст, ни тонок собой, имел на шее Анну, и поговаривали даже, что был представлен к звезде; впрочем, был большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю. Потом отправился к вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя палаты, у полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками... жаль, что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего; но довольно сказать, что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников. В разговорах с сими властителями он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги везде бархатные, и что те правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой похвалы.чиновники тоже, с своей стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку чаю. О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Вот все, что узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь в приезжем оказалась такая внимательность к туалету, какой даже не везде видывано.
... На что
вам все эти краски, если вы ни разу к ним не притронулись?
Кажется, это выводит его из оцепенения. И ошеломляет. Он поворачивается
и смотрит на ее лицо. Когда он заговаривает -- это не ответ.
-- Прошу вас, не двигайтесь.
Он подносит кисть к женскому лицу, на миг замирает, касается хохолком
ее губ и осторожно проводит им от одного уголка рта до другого. Хохолок
обрастает карминным налетом. Окинув его быстрым взглядом, человечек макает
кисточку в воду и поднимает глаза к морю. На женские губы ложится душистая
тень; в голове проносится невольная мысль: "Морская вода, этот человек пишет
море морем", и от этой мысли ее бросает в дрожь.
Женщина давно повернулась к нему спиной. Математически выверенными
шагами она перебирает обширный берег как четки. Налетевший ветер промокает
розовую кляксу, плескавшуюся нагишом в холщовой белизне. Можно часами
наблюдать за морем, и небом, и всем прочим, но ничего подобного этому цвету
не найти. Ничего, что можно было бы увидеть.
Приливы в здешних местах начинаются засветло. Незадолго до темноты.
Вода обступает человечка и его мольберт, поглощая их медленно, но верно. Оба
невозмутимо стоят где стояли, словно миниатюрный остров или двуглавый утес.
Плассон, художник.
Каждый вечер перед закатом за ним приплывает лодка. Вода уже доходит
ему до сердца. Так хочет он сам. Он взбирается в лодку, затаскивает мольберт
и возвращается домой.
Часовой уходит. Он выполнил свой долг. Опасность миновала. Гаснет в
закатных лучах образ, вновь не сумевший исполниться святости. И все из-за
человечка и его кисточек. Теперь, когда он ушел, времени больше нет. Все
обмирает с темнотой. А в темноте не может быть ничего настоящего.
2
...только изредка и так, что при встрече с ней иные перешептывались:
-- Это ее погубит;
либо:
-- Это ее погубит;
а еще:
-- Это ее погубит;
и даже:
-- Это ее погубит.
Кругом одни холмы.
Моя земля, думал барон Кервол.
Это не совсем болезнь...
