Так точно у нас еще недавно слова "чувствительность" и "чувствительный" употреблялись для отличия людей с чувством и душою от людей грубых, животных, лишенных души и чувства; следовательно..
- К этому проклятому Сен-Клеру нельзя питать ни малейшего доверия. - Я думаю, что он близок к иезуитам (*2), - возразил Жюль Ламбер. - Один знакомый ..
Он привез с собою дешевенькие обои, коврики, полочки и т. д., оклеил все стены, двери, наделал разных перегородок, велел вычистить д..
Вы читаете «Театральный разъезд», страница 13 (прочитано 46%)
Гоголь Николай Васильевич
Да и в чем здесь обида? Подавайте, подавайте нам его! Мы всякий день готовы смотреть.
Статский (в сторону). Этак всегда кричит человек: "подавайте! подавайте!" а подашь — так и рассердится. (Уходят.)
Две бекеши.
Первая бекеша. У французов тоже, например; но у них все это очень мило. Ну, вот помнишь, во вчерашнем водевиле: раздевается, ложится в постель, схватывает со стола салатник и ставит его под кровать. Оно, конечно, нескромно, но мило. На все это можно смотреть, это не оскорбляет... У меня жена и дети всякий день в театре. А здесь — ну, что это, право? — какой-нибудь мерзавец, мужик, которого я бы в переднюю не пустил, развалится с сапогами, зевает или ковыряет в зубах, — ну, что это, право? на что это похоже?
Другая бекеша. У французов другое дело. Там societe, mon cher6, У нас это невозможно. У нас ведь сочинители совершенно без всякого образованья: все это большею частью воспитывалось в семинарии. Он и к вину наклонен, он и потаскун. К моему лакею тоже ходил в гости один какой-то сочинитель: где ж ему иметь понятие о хорошем обществе? (Уходят.)
Светская дама (в сопровождении двух мужчин: одного во фраке, другого в мундире). Но что за люди, что за лица выведены! хотя бы один привлек... Ну, отчего не пишут у нас так, как французы пишут, например, как Дюма и другие? Я не требую образцов добродетели; выведите мне женщину, которая бы заблуждалась, которая бы даже изменила мужу, предалась, положим, самой порочной и непозволенной любви; но представьте это увлекательно, так, чтобы я побуждена была к ней участьем, чтобы я полюбила ее... А ведь здесь все лица — один отвратительней другого.
Мужчина в мундире. Да, тривиально, тривиально.
Светская дама. Скажите: отчего у нас в России все еще так тривиально?
Мужчина во фраке. Душа моя, после расскажешь, отчего тривиально: кричат нашу карету. (Уходят.)
Входят трое мужчин вместе.
Первый. Почему ж не посмеяться? смеяться можно; но что за предмет для насмешки — злоупотребления и пороки? Какая здесь насмешка!
Второй. Так над чем же смеяться? Разве над добродетелями, над достоинствами человека?
Первый. Нет; да это не предмет для комедии, мой милый! Это уже некоторым образом касается правительства. Как будто нет других предметов, о чем можно писать?
..... - и снова треск. - Успокойте себя, Владимир Васильич, просим вас покорнейше, сусните хоть немножко, право слово, вам легче будет! - отвечал фистулой другой голос. - Легче? Легости мне не надо. Я, значит, гуляю, а ты подлец - вот весь мой разговор с тобой, и кончено! - произнес сиплый голос и потом запел:
Гусар, на саблю опираясь, В глубокой горести стоял!{401}
- Кто там такой? - спросил я. - Охотник, батюшка... мужички в рекруты везут сдавать за себя... охотник загулял, - отвечала хозяйка. - Что же трещит там такое? - Ну, да хмелен уж очень, так посвязали его... опасаются тоже, чтобы чего не случилось, сюда-то уж приехал до зелена змея пьяный, да и здесь еще полштофа выпил, ну так и опасаются, посвязали. - В таком случае, тетка, пусти меня в избу, здесь угарно, да и пьяный, - сказал я, вставая. - Батюшка, да в избе-то тараканы, морозила, морозила, не переводятся окаянные, да и только. - Нет, ничего, я не боюсь тараканов. - Ну, как изволишь, - отвечала старуха и стала провожать меня, бормоча: - Опасаются тоже, пятьсот рублев уж прогулял, пожалуй, еще облопается - и пропали денежки. Изба, куда я вошел, была большая и обрядная, стены струганые, печь белая, перегородка от нее дощаная, лавки и полицы чисто вымытые. В переднем углу под образами стоял стол, за которым сидел старик с бритой бородой, с двумя седыми клочками волос на висках, с умным выражением в лице и, как видно, слепой. Одет он был в синий, старинного покроя, суконный сюртук, из-под которого виднелась манишка с брыжами и кашемировый полосатый жилет, тоже, должно быть, очень старинный. Весь этот ветхий костюм его был чист и сбережен наперекор, кажется, самому времени. Рядом с ним помещалась тоже очень опрятная и благообразная старушка, в худеньком старом капоре и в ситцевом ватном капоте. На первый взгляд я подумал, что это бедные дворяне. При входе моем старушка сейчас встала, сказала что-то старику, тот приподнялся, и оба поклонились мне. - Садитесь, пожалуйста, место будет, - сказал я. - Ничего, сударь, - отвечала старушка каким-то жеманным голосом, отодвигая свои скудные пожитки в мешочке...
