Бывало в простоте, в безмолвии вы жили, А нынче стали знать мазурку и кадрили. Ну, право, тяжкий грех, оставьте этот вздор; Смотрите, вот на вас составлен у:х собор...
- Уж мне, право, эти петербургские журналы!.. Как придет почта, так дня два к нему и приступу нет. Смотри, уж самовар скоро выкипит; чай настоялся, как пиво доброе, а ты и не принимался еще пить!..
— Сост. 2 изучала минералы, травы, животных — Сост. М...
Вы читаете «Театральный разъезд», страница 7 (прочитано 23%)
Гоголь Николай Васильевич
я не понимаю надобности таких представлений. (Уходит.)
N 2. Нет, это' не осмеяние пороков; это отвратительная насмешка над Россиёю — вот что. Это значит выставить в дурном виде самое правительство, потому что выставлять дурных чиновников и злоупотребления, которые бывают в разных сословиях, значит выставить самое правительство. Просто даже не следует дозволять таких представлений. (Уходит.)
Входят господин А. и господин Б., люди не маловажных чинов.
Господин А. Я насчет этого говорю; напротив, злоупотребленья нам нужно показывать; нужно, чтобы мы видели свои проступки; и я ничуть не разделяю мнений многих, чересчур разгорячившихся патриотов; но только мне кажется, что не слишком ли много здесь чего-то печального...
Господин Б. Я бы очень хотел, чтобы вы услыхали замечание одного очень скромно одетого человека, который сидел возле меня в креслах... Ах, вот он сам!
Господин А. Кто?
Господин Б. Именно этот очень скромно одетый человек. (Обращаясь к нему.) Мы с вами не кончили разговора, которого начало было так для меня интересно.
Очень скромно одетый человек. А я, признаюсь, очень рад продолжать его. Сейчас только я слышал толки, именно: что это все неправда, что это насмешка над правительством, над нашими обычаями, и что это не следует вовсе представлять. Это заставило меня мысленно припомнить и обнять всю пьесу, и признаюсь, выражение комедии показалось мне теперь еще даже замечательней. В ней, как мне кажется, сильней и глубже всего поражено смехом лицемерие, благопристойная маска, под которою является низость и подлость, плут, корчащий рожу благонамеренного человека. Признаюсь, я чувствовал радость, видя, как смешны благонамеренные слова в устах плута, и как уморительно смешна стала всем, от кресел до райка, надетая им маска. И после этого есть люди, которые говорят, что не нужно выводить этого на сцену! Я слышал одно замечание, сделанное, как мне показалось, впрочем, довольно порядочным человеком: "А что скажет народ, когда увидит, что у нас бывают вот какие злоупотребления?"
Господин А. Признаюсь, вы извините меня, но мне самому тоже невольно представился вопрос: а что скажет народ наш, глядя на все это?
Очень скромно одетый человек. Что скажет народ? (Посторанивается, проходят двое в армяках.)
Синий армяк серому. Небось, прыткие были воеводы, а все побледнели, когда пришла царская расправа! (Оба выходят вон.)
Очень скромно одетый человек. Вот что скажет народ, вы слышали?
...
Было время, когда наши критики и сами поэты хлопотали о какой-то так
называемой _легкой поэзии_. Один из даровитейших и знаменитейших
представителей литературы того времени - Батюшков, написал даже особую
статью "О влиянии легкой поэзии на язык" {3}. Вся эта статья не что иное,
как апология легкой поэзии. Что же такое эта "легкая поэзия"? В то время
понятия об искусстве были довольно темны и сбивчивы: с поэзиею смешивали
все, что писалось размеренными строчками с рифмами; чувствительная песенка и
светский комплимент даме, втиснутый в четверостишие, с названием: "К
Климене" или "К Темире", - все это вчиталось поэзиею, и по преимуществу
"легкою", хотя этому явно противоречила тяжесть дубоватой версификации. Так
и Батюшков не совсем отчетливо понимал то, что называл "легкою поэзиею" {4}.
Он говорил, что на Руси Ломоносов изобрел ее, и высоко ставил заслуги в
"легкой поэзии" Сумарокова, Богдановича, Державина, Дмитриева, Хемницера,
Карамзина, Капниста, Нелединского, Мерзлякова, Муравьева, Долгорукого,
Воейкова, В. Пушкина и других. Вообще можно заметить, что под словом "легкая
поэзия" он разумел мелкие роды лирической поэзии - песню, сонет, элегию,
эпиграмму, мадригал, триолет и т. п. Но ближайшее к истинному воззрение на
предмет видим мы в его указании на Симонида, Феокрита, Сафо, Катулла,
Тибулла и Овидия как представителей у древних того, что он называл "легкою
поэзиею". Очевидно, у Батюшкова была мысль, но до того неопределенная, что
он еще не отыскал слова для ее выражения. Ниже увидим, что его превосходным
переводам из антологии {5}, что он на деле гораздо лучше понимал и решал
вопрос, нежели в теории.
Слово "легкая поэзия" далеко не вполне выражает предполагаемое им
значение, хотя легкость и есть одно из главнейших и существеннейших качеств
той поэзии, которую разумели под именем "легкой". Мы думаем, что ей
приличнее название "античной", потому что она родилась и развилась у греков;
у новейших же поэтов она - только плод проникновения классическим духом: у
эллинской поэзии заимствует она и краски, и тени, и звуки, и образы, и
формы, даже иногда самое содержание...
