Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая — Страница 40

Не рано проснулся Бурульбаш после вчерашнего веселья и,
проснувшись, сел в углу на лавке и начал наточивать новую,
вымененную им, турецкую саблю; а пани Катерина принялась
вышивать золотом шелковый рушник. Вдруг вошел Катеринин отец,
рассержен, нахмурен, с заморскою люлькою в зубах, приступил к
дочке и сурово стал выспрашивать ее: что за причина тому, что
так поздно воротилась она домой.
-- Про эти дела, тесть, не ее, а меня спрашивать! Не жена,
а муж отвечает. У нас уже так водится, не погневайся! --
говорил Данило, не оставляя своего дела. -- Может, в иных
неверных землях этого не бывает -- я не знаю.
Краска выступила на суровом лице тестя и очи дико
блеснули.
-- Кому ж, как не отцу, смотреть за своею дочкой! --
бормотал он про себя. -- Ну, я тебя спрашиваю: где таскался до
поздней ночи?
-- А вот это дело, дорогой тесть! На это я тебе скажу, что
я давно уже вышел из тех, которых бабы пеленают. Знаю, как
сидеть на коне. Умею держать в руках и саблю острую. Еще
кое-что умею... Умею никому и ответа не давать в том, что
делаю.
-- Я вижу, Данило, я знаю, ты желаешь ссоры! Кто
скрывается, у того, верно, на уме недоброе дело.
-- Думай себе что хочешь, -- сказал Данило, -- думаю и я
себе. Слава богу, ни в одном еще бесчестном деле не был; всегда
стоял за веру православную и отчизну, -- не так, как иные
бродяги таскаются бог знает где, когда православные бьются
насмерть, а после нагрянут убирать не ими засеянное жито. На
униатов даже не похожи: не заглянут в божию церковь. Таких бы
нужно допросить порядком, где они таскаются.
-- Э, козак! знаешь ли ты... я плохо стреляю: всего за сто
сажен пуля моя пронизывает сердце. Я и рублюсь незавидно: от
человека остаются куски мельче круп, из которых варят кашу.
-- Я готов, -- сказал пан Данило, бойко перекрестивши
воздух саблею, как будто знал, на что ее выточил.
-- Данило! -- закричала громко Катерина, ухвативши его за
руку и повиснув на ней. -- Вспомни, безумный, погляди, на кого
ты подымаешь руку! Батько, твои волосы белы, как снег, а ты
разгорелся, как неразумный хлопец!
-- Жена! -- крикнул грозно пан Данило, -- ты знаешь, я не
люблю этого. Ведай свое бабье дело!
Сабли страшно звукнули; железо рубило железо, и искрами,
будто пылью, обсыпали себя козаки. С плачем ушла Катерина в
особую светлицу, кинулась в постель и закрыла уши, чтобы не
слышать сабельных ударов. Но не так худо бились козаки, чтобы
можно было заглушить их удары. Сердце ее хотело разорваться на
части. По всему ее телу слыхала она, как проходили звуки: тук,
тук. "Нет, не вытерплю, не вытерплю... Может, уже алая кровь
бьет ключом из белого тела. Может, теперь изнемогает мой милый;
а я лежу здесь!" И вся бледная, едва переводя дух, вошла в
хату.