Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая — Страница 41

Ровно и страшно бились казаки. Ни тот, ни другой не
одолевает. Вот наступает Катеринин отец -- подается пан Данило.
Наступает пан Данило -- подается суровый отец, и опять наравне.
Кипят. Размахнулись... ух! сабли звенят... и, гремя, отлетели в
сторону клинки.
-- Благодарю тебя, боже! -- сказала Катерина и вскрикнула
снова, когда увидела, что козаки взялись за мушкеты. Поправили
кремни, взвели курки.
Выстрелил пан Данило -- не попал. Нацелился отец... Он
стар; он видит не так зорко, как молодой, однако ж не дрожит
его рука. Выстрел загремел... Пошатнулся пан Данило. Алая кровь
выкрасила левый рукав козацкого жупана.
-- Нет! -- закричал он, -- я не продам так дешево себя. Не
левая рука, а правая атаман. Висит у меня на стене турецкий
пистолет; еще ни разу во всю жизнь не изменял он мне. Слезай с
стены, старый товарищ! покажи другу услугу! -- Данило протянул
руку.
-- Данило! -- закричала в отчаянии, схвативши его за руки
и бросившись ему в ноги, Катерина. -- Не за себя молю. Мне один
конец: та недостойная жена, которая живет после своего мужа;
Днепр, холодный Днепр будет мне могилою... Но погляди на сына,
Данило, погляди на сына! Кто пригреет бедное дитя? Кто
приголубит его? Кто выучит его летать на вороном коне, биться
за волю и веру, пить и гулять по-козацки? Пропадай, сын мой,
пропадай! Тебя не хочет знать отец твой! Гляди, как он
отворачивает лицо свое. О! я теперь знаю тебя! ты зверь, а не
человек! у тебя волчье сердце, а душа лукавой гадины. Я думала,
что у тебя капля жалости есть, что в твоем каменном теле
человечье чувство горит. Безумно же я обманулась. Тебе это
радость принесет. Твои кости станут танцевать в гробе с
веселья, когда услышат, как нечестивые звери ляхи кинут в пламя
твоего сына, когда сын твой будет кричать под ножами и окропом.
О, я знаю тебя! Ты рад бы из гроба встать и раздувать шапкою
огонь, взвихрившийся под ним!
-- Постой, Катерина! ступай, мой ненаглядный Иван, я
поцелую тебя! Нет, дитя мое, никто не тронет волоска твоего. Ты
вырастешь на славу отчизны; как вихорь будешь ты летать перед
козаками, с бархатною шапочкою на голове, с острою саблею в
руке. Дай, отец, руку! Забудем бывшее между нами. Что сделал
перед тобою неправого -- винюсь. Что же ты не даешь руки? --
говорил Данило отцу Катерины, который стоял на одном месте, не
выражая на лице своем ни гнева, ни примирения.
-- Отец! -- вскричала Катерина, обняв и поцеловав его. --
Не будь неумолим, прости Данила: он не огорчит больше тебя!
-- Для тебя только, моя дочь, прощаю! -- отвечал он,
поцеловав ее и блеснув странно очами. Катерина немного
вздрогнула: чуден показался ей и поцелуй, и странный блеск
очей. Она облокотилась на стол, на котором перевязывал раненую
свою руку пан Данило, передумывая, что худо и не по-козацки
сделал, просивши прощения, не будучи ни в чем виноват.