Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая — Страница 33

Настало утро. Вся церковь еще до света была полна народа.
Пожилые женщины в белых намитках, в белых суконных свитках
набожно крестились у самого входа церковного. Дворянки в
зеленых и желтых кофтах, а иные даже в синих кунтушах с
золотыми назади усами, стояли впереди их. Дивчата, у которых на
головах намотана была целая лавка лент, а на шее монист,
крестов и дукатов, старались пробраться еще ближе к иконостасу.
Но впереди всех были дворяне и простые мужики с усами, с
чубами, с толстыми шеями и только что выбритыми подбородками,
все большею частию в кобеняках, из-под которых выказывалась
белая, а у иных и синяя свитка. На всех лицах, куда ни взглянь,
виден был праздник. Голова облизывался, воображая, как он
разговеется колбасою; дивчата помышляли о том, как они будут
ковзаться с хлопцами на льду; старухи усерднее, нежели
когда-либо, шептали молитвы. По всей церкви слышно было, как
козак Свербыгуз клал поклоны. Одна только Оксана стояла как
будто не своя: молилась и не молилась. На сердце у нее
столпилось столько разных чувств, одно другого досаднее, одно
другого печальнее, что лицо ее выражало одно только сильное
смущение; слезы дрожали на глазах. Дивчата не могли понять
этому причины и не подозревали, чтобы виною был кузнец. Однако
ж не одна Оксана была занята кузнецом. Все миряне заметили, что
праздник -- как будто не праздник; что как будто все чего-то
недостает. Как на беду, дьяк после путешествия в мешке охрип и
дребезжал едва слышным голосом; правда, приезжий певчий славно
брал баса, но куда бы лучше, если бы и кузнец был, который
всегда, бывало, как только пели "Отче наш" или "Иже херувимы",
всходил на крылос и выводил оттуда тем же самым напевом, каким
поют и в Полтаве. К тому же он один исправлял должность
церковного титара. Уже отошла заутреня; после заутрени отошла
обедня... куда же это, в самом деле, запропастился кузнец?
Еще быстрее в остальное время ночи несся черт с кузнецом
назад. И мигом очутился Вакула около своей хаты. В это время
пропел петух. "Куда? -- закричал он, ухватя за хвост хотевшего
убежать черта, -- постой, приятель, еще не все: я еще не
поблагодарил тебя". Тут, схвативши хворостину, отвесил он ему
три удара, и бедный черт припустил бежать, как мужик, которого
только что выпарил заседатель. Итак, вместо того чтобы
провесть, соблазнить и одурачить других, враг человеческого
рода был сам одурачен. После сего Вакула вошел в сени, зарылся
в сено и проспал до обеда. Проснувшись, он испугался, когда
увидел, что солнце уже высоко: "Я проспал заутреню и обедню!"
Тут благочестивый кузнец погрузился в уныние, рассуждая, что
это, верно, бог нарочно, в наказание за грешное его намерение
погубить свою душу, наслал сон, который не дал даже ему
побывать в такой торжественный праздник в церкви.