Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая — Страница 48
Завтра ждет его казнь.
Не совсем легкая казнь его ждет; это еще милость, когда сварят
его живого в котле или сдерут с него грешную кожу. Угрюм
колдун, поникнул головою. Может быть, он уже и кается перед
смертным часом, только не такие грехи его, чтобы бог простил
ему. Вверху перед ним узкое окно, переплетенное железными
палками. Гремя цепями, подвелся он к окну поглядеть, не пройдет
ли его дочь. Она кротка, не памятозлобна, как голубка, не
умилосердится ли над отцом... Но никого нет. Внизу бежит
дорога; по ней никто не пройдет. Пониже ее гуляет Днепр; ему ни
до кого нет дела: он бушует, и унывно слышать колоднику
однозвучный шум его.
Вот кто-то показался по дороге -- это козак! И тяжело
вздохнул узник. Опять все пусто. Вот кто-то вдали спускается...
Развевается зеленый кунтуш... горит на голове золотой
кораблик... Это она! Еще ближе приникнул он к окну. Вот уже
подходит близко...
-- Катерина! дочь! умилосердись, подай милостыню!..
Она нема, она не хочет слушать, она и глаз не наведет на
тюрьму, и уже прошла, уже и скрылась. Пусто во всем мире.
Унывно шумит Днепр. Грусть залегает в сердце. Но ведает ли эту
грусть колдун?
День клонится к вечеру. Уже солнце село. Уже и нет его.
Уже и вечер: свежо; где-то мычит вол; откуда-то навеваются
звуки, -- верно, где-нибудь народ идет с работы и веселится; по
Днепру мелькает лодка... кому нужда до колодника! Блеснул на
небе серебряный серп. Вот кто-то идет с противной стороны по
дороге. Трудно разглядеть в темноте. Это возвращается Катерина.
-- Дочь, Христа ради! и свирепые волченята не станут рвать
свою мать, дочь, хотя взгляни на преступного отца своего! --
Она не слушает и идет. -- Дочь, ради несчастной матери!... --
Она остановилась. -- Приди принять последнее мое слово!
-- Зачем ты зовешь меня, богоотступник? Не называй меня
дочерью! Между нами нет никакого родства. Чего ты хочешь от
меня ради несчастной моей матери?
-- Катерина! Мне близок конец: я знаю, меня твой муж хочет
привязать к кобыльему хвосту и пустить по полю, а может, еще и
страшнейшую выдумает казнь...
-- Да разве есть на свете казнь, равная твоим грехам? Жди
ее; никто не станет просить за тебя.
-- Катерина! меня не казнь страшит, но муки на том
свете... Ты невинна, Катерина, душа твоя будет летать в рае
около бога; а душа богоотступного отца твоего будет гореть в
огне вечном, и никогда не угаснет тот огонь: все сильнее и
сильнее будет он разгораться: ни капли росы никто не уронит, ни
ветер не пахнет...
-- Этой казни я не властна умалить, -- сказала Катерина,
отвернувшись.
-- Катерина! постой на одно слово: ты можешь спасти мою
душу. Ты не знаешь еще, как добр и милосерд бог. Слышала ли ты
про апостола Павла, какой был он грешный человек, но после
покаялся и стал святым.
... Was she not herself devoured
by ambition, and was she not now eating her heart out because she
could find no one object worth a sacrifice?
Was it ambition--real ambition--or was it mere restlessness that
made Mrs. Lightfoot Lee so bitter against New York and
Philadelphia, Baltimore and Boston, American life in general and
all life in particular? What did she want? Not social position, for
she herself was an eminently respectable Philadelphian by birth;
her father a famous clergyman; and her husband had been equally
irreproachable, a descendant of one branch of the Virginia Lees,
which had drifted to New York in search of fortune, and had found
it, or enough of it to keep the young man there. His widow had her
own place in society which no one disputed. Though not brighter
than her neighbours, the world persisted in classing her among
clever women; she had wealth, or at least enough of itto give her
all that money can give by way of pleasure to a sensible woman in
an American city; she had her house and her carriage; she dressed
well; her table was good, and her furniture was never allowed to
fall behind the latest standard of decorative art. She had travelled
in Europe, and after several visits, covering some years of time,
had retumed home, carrying in one hand, as it were, a green-grey
landscape, a remarkably pleasing specimen of Corot, and in the
other some bales of Persian and Syrian rugs and embroideries,
Japanese bronzes and porcelain. With this she declared Europe to
be exhausted, and she frankly avowed that she was American to
the tips of her fingers; she neither knew nor greatly cared whether
America or Europe were best to live in; she had no violent love for
either, and she had no objection to abusing both; but she meant to
get all that American life had to offer, good or bad, and to drink it
down to the dregs, fully determined that whatever there was in it
she would have, and that whatever could be made out of it she
would manufacture. "I know," said she, "that America produces
petroleum and pigs; I have seen both on the steamers; and I am
told it produces silver and gold...
| Адамс Генри
«Democracy An American Novel»
|
| Творчество Гоголя как явление
Великий русский писатель, Гоголь Николай Васильевич
Николай Васильевич Гоголь: семья и школа, приезд Гоголя в Петербург, первые поездки за границу
А. Воронский. Гоголь
Путь в воскресению
Все статьи
«Маленький человек» в повести Н. В. Гоголя «Шинель»
Знакомство Чичикова с городом NN
Губернское общество в поэме Гоголя «Мертвые души»
Исполнил ли Чичиков завет отца?
«Сборный город всей темной стороны» (По комедии Н. В. Гоголя «Ревизор»)
Все рефераты и сочинения
Бласко Висенте Ибаньес
Шмуэль Йосеф Халеви Чачкес Агнон
Полный список электронных библиотек, созданных и поддерживаемых под эгидой Российской Литературной Сети представлен на страницах соответствующих разделов веб-сайта Rulib.net |
