Мертвые души. Том первый. — Страница 160

Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки,
неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и
не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе?
Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по
всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне?
Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и
стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь от
меня? какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и
зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. И
еще, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное
облако, тяжелое грядущими дождями, и онемела мысль пред твоим пространством.
Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родиться
беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю,
когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня
могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей;
неестественной властью осветились мои очи: у! какая сверкающая, чудная,
незнакомая земле даль! Русь!..
- Держи, держи, дурак! - кричал Чичиков Селифану
- Вот я тебя палашом! - кричал скакавший навстречу фельдъегерь с усами
в аршин. - Не видишь, леший дери твою душу: казенный экипаж! - И, как
призрак, исчезнула с громом и пылью тройка.
Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное в слове: дорога! и как
чудна она сама, эта дорога: ясный день, осенние листья, холодный воздух...
покрепче в дорожную шинель, шапку на уши, тесней и уютней прижмемся к углу!
В последний раз пробежавшая дрожь прохватила члены, и уже сменила ее
приятная теплота. Кони мчатся... как соблазнительно крадется дремота и
смежаются очи, и уже сквозь сон слышатся и "Не белы снеги", и сап лошадей, и
шум колес, и уже храпишь, прижавши к углу своего соседа. Проснулся: пять
станций убежало назад; луна, неведомый город, церкви с старинными
деревянными куполами и чернеющими остроконечьями, темные бревенчатые и белые
каменные дома. Сияние месяца там и там: будто белые полотняные платки
развешались по стенам, по мостовой, по улицам; косяками пересекают их
черные, как уголь, тени; подобно сверкающему металлу блистают вкось
озаренные деревянные крыши, и нигде ни души - все спит. Один-одинешенек,
разве где-нибудь в окошке брезжит огонек: мещанин ли городской тачает свою
пару сапогов, пекарь ли возится в печурке - что до них? А ночь! небесные
силы! какая ночь совершается в вышине! А воздух, а небо, далекое, высокое,
там, в недоступной глубине своей, так необъятно, звучно и ясно
раскинувшееся!.. Но дышит свежо в самые очи холодное ночное дыхание и
убаюкивает тебя, и вот уже дремлешь и забываешься, и храпишь, и ворочается
сердито, почувствовав на себе тяжесть, бедный, притиснутый в углу сосед.