Мертвые души. Том первый. — Страница 163

Жизнь при начале
взглянула на него как-то кисло-неприютно, сквозь какое-то мутное, занесенное
снегом окошко: ни друга, ни товарища в детстве! Маленькая горенка с
маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето, отец, больной
человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на
босую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате, и плевавший в стоявшую
в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в руках, чернилами на
пальцах и даже на губах, вечная пропись перед глазами: "не лги, послушествуй
старшим и носи добродетель в сердце"; вечный шарк и шлепанье по комнате
хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: "опять задурил!", отзывавшийся
в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал к букве
какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство,
когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно
ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина
первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память. Но в
жизни все меняется быстро и живо: и в один день, с первым весенним солнцем и
разлившимися потоками, отец, взявши сына, выехал с ним на тележке, которую
потащила мухортая пегая лошадка, известная у лошадиных барышников под именем
соро'ки; ею правил кучер, маленький горбунок, родоначальник единственной
крепостной семьи, принадлежавшей отцу Чичикова, занимавший почти все
должности в доме. На соро'ке тащились они полтора дни с лишком; на дороге
ночевали, переправлялись через реку, закусывали холодным пирогом и жареною
бараниною, и только на третий день утром добрались до города. Перед
мальчиком блеснули нежданным великолепием городские улицы, заставившие его
на несколько минут разинуть рот. Потом соро'ка бултыхнула вместе с тележкою
в яму, которою начинался узкий переулок, весь стремившийся вниз и
запруженный грязью; долго работала она там всеми силами и месила ногами,
подстрекаемая и горбуном и самим барином, и наконец втащила их в небольшой
дворик, стоявший на косогоре с двумя расцветшими яблонями пред стареньким
домиком и садиком позади его, низеньким, маленьким, состоявшим только из
рябины, бузины и скрывавшейся во глубине ее деревянной будочки, крытой
драньем, с узеньким матовым окошечком. Тут жила родственница их, дряблая
старушонка, все еще ходившая всякое утро на рынок и сушившая потом чулки
свои у самовара, которая потрепала мальчика по щеке и полюбовалась его
полнотою. Тут должен был он остаться и ходить ежедневно в классы городского
училища. Отец, переночевавши, на другой же день выбрался в дорогу. При
расставании слез не было пролито из родительских глаз; дана была полтина
меди на расход и лакомства и, что гораздо важнее, умное наставление: "Смотри
же, Павлуша, учись, не дури и не повесничай, а больше всего угождай учителям
и начальникам.